я хочу тебя (сфотографировать)

Юнги берёт старенький фотоаппарат годов двухтысячных без спросу. Родители не доставали его чёрт знает сколько, да Юнги и сам вспомнил о нём абсолютно случайно – просто июльское солнце красиво ломалось о ветки дерева и стекало сквозь листву. Юнги безосновательно захотелось это запечатлеть, совсем неожиданно, правда, он даже подумать об этом не успел. Но сейчас, вспоминая тот жаркий день, когда фотоаппарат ещё казался ему слегка тяжеловатым, а хилый кедр во дворе – огромным и необъятным, Юнги понимает, что, наверное, тогда всё и началось. В июле. Когда Чимин впервые появился на пороге дома Юнги, ему было двенадцать. Самому Юнги было четырнадцать, и он уже тогда не представлял своей жизни без фотоаппарата (всё того же хиленького, годов двухтысячных). Июль бился в окна дома Юнги, кедр щекотал стекло на кухне. - Юнги, присмотри за ним, пожалуйста, - Джин втащил комок чего-то невпечатляющего и нежного в прихожую Юнги, посмотрел с огромной просьбой в глазах и замолчал. - С фига ли? Юнги привстал на носочки, чтобы посмотреть за спину Джина. Чимин стоял и смотрел в пол, и Юнги казалось, что он вот-вот заплачет. Господи, этот ребёнок был ужасен в том, насколько он был очаровательным со своими щеками, похожими на персики, со своими узкими глазами и длинными ресницами, за которыми, наверное, едва ли было что-то видно. - Он живёт через улицу, у нас родители общаются. Мне надо отойти. - Он сам посидеть не может? - Ну, понимаешь… - Джин оглянулся мягко на Чимина, стоящего вплотную позади него. – Чиминни боит- - Неправда! – Чиминни вскинулся за его спиной, сдвинул тёмные брови к переносице и даже чуть вышел вперёд. – Просто родители попросили!.. Хёна… - Чиминни не любит, - Джин вдавил это слово Юнги в уши, как пробку, - оставаться один. Круто. А Юнги никогда не любил оставаться с кем-то, и, если бы не Джин, к которому Юнги всегда чувствовал совершенно необоснованную, но крепкую привязанность, чёрта с два он бы согласился. Но это был Джин, а теперь из-за него был ещё Чиминни – весь такой мягкий и округлый, выглядящий грустным в своей скромности Чиминни. Юнги было неудобно даже не потому, что Чимин немного младше – Юнги просто не особо умел идти на контакт, обычно это делали за него, а он всего лишь решал для себя, стоит ли этот контакт поддерживать. Но Чимин был молчаливым и очень, очень стеснительным, а Юнги – молчаливым и очень, очень социально неловким, поэтому они глупо смотрели друг на друга почти полчаса, пока Юнги не осенило: - Хочешь мультики? Посмотреть? В голове Юнги уже выстроил идеальную картинку: Чимин, увлечённо смотрящий какую-то ерунду по телевизору, и он сам, занимающийся своими делами (правда, Юнги пока не придумал, какими именно, но он непременно найдёт, чем себя занять). Но Чимин вдруг выдал: - А хён… - он замялся, не зная, видимо, можно ли ему называть так Юнги, или стоит обращаться в более уважительной форме, - что будет делать? - Хён, - Юнги кивнул, - будет заниматься своими делами. - Какими? Ну, блин, подумал Юнги. Идеальная картинка треснула, как тонкое стекло под ботинком – сердце Юнги, на самом деле, уже тогда готово было треснуть от улыбки Чимина. Она была широкой и смущённой, и у любого другого Юнги воспринял бы такое очевидное и частое смущение как слабость, но с Чимином было не так. Чимин был мелким и трогательным, его хотелось тискать, как маленькую мягкую игрушку, - Юнги из-за этого чувства был противен сам себе. В конце концов, он тогда был четырнадцатилетним полуасоциальным мальчишкой, увлекающимся всем тем, чем четырнадцатилетние мальчишки обычно не увлекаются. Юнги не смотрел украдкой порно, не занимался спортом и не выпрашивал у хёнов пиво. Он не уходил гулять допоздна, не убегал из дома. Юнги не доставлял родителям никаких проблем, кроме одной единственной – он сам был их проблемой. Весь Мин Юнги, сколько он себя помнил, был для окружающих проблемой. Всё в нём было не так, было неправильно и неудобно – вот что чувствовали другие люди, даже собственные родители, по отношению к Юнги. Сам он по отношению к окружающим чувствовал это раз в десять острее, поэтому избегал всех, не сближался больше, чем надо (в четырнадцать ему и не надо-то было особо), и выглядел холодным отстранённым мальчиком. Чимин улыбался и, кажется, надеялся, что они будут смотреть мультики вместе, а Юнги не впервой было предавать и топтать чужие надежды, не оправдывать их. Юнги всё ещё был ошибкой. Он привык считать себя ошибкой, поэтому выпалил первое, что пришло ему в голову, даже не задумываясь о чужих чувствах: - Фотографировать. Мне надо. - Тебе это нравится? – Юнги непонимающе посмотрел на Чимина, и в этот момент что-то случилось. Вероятно, Земля сошла с орбиты, или что-то подобное. Глаза Чимина блестели ярче всего, что Юнги когда-либо видел в своей жизни. Он предполагал, что, возможно, такой блеск есть в глазах каждого человека и ему просто не случалось обратить внимания, но в тот момент Юнги действительно ослепило тем светом. Чимин смотрел ярко и с таким живым интересом, что у Юнги кончики пальцев закололо. Это выглядело живее самой жизни, оно было таким настоящим и искренним, и Юнги поразило то, насколько же чистыми были эмоции и желания Чимина. Обычно в каждой вспышке интереса, в каждой эмоции есть хотя бы толика разумности, что-то холодное и рациональное – этот холод не обязательно должен быть отчуждённым и неприятным, чаще он бывает всего лишь прохладой благоразумия, словно лёгкий бриз в жаркий день – но у Чимина этого не было. И закрываться от него совсем не хотелось. - Ага. Патока. Густая и горячая. Юнги почувствовал себя букашкой, которую заливают лаком, чтобы увековечить в рамке на стене, букашкой, которая вяло торчала в складках древесной коры, а теперь её утопило душистой густой смолой. - Хочешь, чтобы я показал, да? - Если тебя это не смутит. Боже, это было чистейшее добро, заключённое в человеческое тело? Юнги поставил на стол увесистую коробку, в которой были фотографии, живые, настоящие, овеществлённые – и Чимин долго всё это рассматривал, трогал лишь матовые края своими пальцами, стараясь не оставить следов. Они сидели несколько часов, рассматривая толстенные стопки фотографий, сделанных Юнги, очень много молчали и грелись – июль бился в окно тёплым ветром и тонкими молодыми ветками кедра, а Юнги чувствовал, как его глаза блестят настолько, что слезятся. С Юнги такого никогда не было. Джин пришёл, когда уже начало смеркаться, весь запыхавшийся, он упёрся ладонями в свои колени, и пока Чимин не вышел из комнаты, тихо начал: - Я знаю, что, - вдохнул громко, - тебе сложно долго быть, - выдохнул, - с людьми. Правда, прости, что так вышло. Юнги кивнул, пытаясь вспомнить этот день, но в голову ничего не шло, кроме яркого солнечного света, затапливающего полную бежа гостиную. Чимин выглянул из-за двери, улыбнулся: - Хён, привет! А перед уходом он спросил, переминаясь с ноги на ногу: - Можно ли мне будет зайти ещё? Юнги не смог отказать. Просто ему всегда нравился июль – и в тот момент, когда Чимин неловко улыбнулся по-детски крупными и нелепыми зубами из-под козырька своей красной кепки, Юнги вдруг подумалось, что в нём есть что-то от июля. А через десять дней (да, Юнги считал, и ему уже несколько лет как не стыдно за это) Чимин пришёл, прижимая к груди четыре альбома в мягком переплёте. - Хён, мне показалось, что твоим снимкам не стоит лежать в коробке. Они могут повредиться. У Юнги сердце рухнуло и на место больше не вернулось. *** В шестнадцать Юнги подарили его первый фотоаппарат. Личный. Обычная мыльница – не самая дешёвая, но и не самая лучшая – зато с картой памяти и экраном. Смазанные фото получались реже, а ещё Юнги мог, если было настроение, не примеряясь наводить её на что-нибудь и щёлкать кнопку. Так у него на рабочем столе появилась папка «не в печать», в которой были абсолютно дурацкие фотки Джина, говорящего с набитым ртом, Чимина с испачканными кетчупом щеками и даже парочка – самого Юнги. - Ты опять пришёл делать у меня уроки? - Ну, хён, от тебя ближе на тренировку. - Чимин, ты живёшь в десяти минутах ходьбы. - Это много! Юнги усмехнулся, пропуская его внутрь. Была поздняя весна, кажется, приближались экзамены, но Чимин совсем не думал об уроках. Юнги не уверен, зачем тот к нему приходил, но чаще всего они просто смотрели глупые кулинарные шоу для домохозяек, идущие с трёх до пяти, ели рамён, о котором родителям совсем не обязательно знать, и просто разговаривали. Чимин был всё таким же: мягким, скромным и тёплым. Правда, вёл он себя совершенно по-дурацки, смеялся громко и шутил настолько глупо, что, будь это не он, Юнги просто выгнал бы за такую чушь. Но это был Чимин, поэтому Юнги смеялся, говоря «это даже не смешно, идиот». - Но ты же смеёшься. - Не от шутки. Чимин краснел. О, точно, Чимин краснел. На самом деле, у Юнги изначально было три папки: «в печать», «разное», «чимин» - но в какой-то момент последняя превратилась в «пак», а потом просто в английскую «п». Юнги хватило на пару недель, и затем он сделал папки «в печать» и «не в печать», потому что в папке с разным было всего лишь пять фотографий, четыре из которых – Джина, и Юнги решил, что это глупо. Не то чтобы он считал папку с почти сотней фотографий Чимина странной, нет, просто держать папку с пятью фотографиями было нерационально. Это ведь всего лишь пять фотографий. Поэтому Юнги сделал две папки. Когда Чимин не бежал на свои тренировки, они могли допоздна кидать мяч на заднем дворе у Юнги. Чимин бегал, как заведённый, кидал наугад и делал это так по-простому – Юнги был очарован. Интересно, было ли вообще что-нибудь, что Чимин делал не очаровательно? Юнги так и спросил у Джина. - Чиминни ведь очаровательный? Джин чуть палочку не сожрал, а потом заулыбался хитро-хитро своими полными губами (Юнги даже захотелось сфотографировать это): - Безусловно. Знаешь, у него типаж такой: милый мягкий малыш, добрый- - Я не про это. Он ведь всё делает очаровательно? - Ты про танцы? - Я про всё. Юнги чувствовал, как от шеи к щекам поднималось что-то горячее, как оно разливалось под кожей, и догадки о том, что именно это может быть, заставляли Юнги чувствовать себя идиотом. Джин заставлял тоже, и это раздражало всегда, но в определённые моменты перманентное раздражение Юнги достигало пика, и Джина хотелось придушить шнурками его дебильной розовой толстовки. - Оу. - Оу? - Ну, знаешь, обычно когда тебе кажется, что человек всё делает очаровательно, это кое-что значит. - Что? Джин тогда засмеялся громко и засунул в рот почти полпачки рамёна. Юнги бы не назвал Джина таким уж знающим, а ещё Джин был надоедливым и раздражающим, совсем не держал статус хёна – какого чёрта Юнги вообще нужно его слушать? *** Это Юнги понял через несколько лет. На восемнадцать Чимин подарил ему красивый альбом, именной, в винтажной толстой обложке. - С днём рождения, хён. Надеюсь, здесь твоим самым важным воспоминаниям будет тепло и уютно. Юнги вдруг вспомнил, как июль ударил ему в голову вместе с улыбкой крохотного доброго Чимина, вместе с «это всё так красиво, хён», «ты такой здоровский, хён», «самый лучший, хён». Юнги никто никогда не хвалил, и после появления Чимина он понял, что, на самом деле, был очень жадным до похвалы, его невозможно было перекормить ею, Юнги мог впитывать капельницы из похвалы в себя бесконечно. До тепла Юнги был – стал – жадным тоже. И в особенности – до Чимина. *** Чимину восемнадцать. Чимин – это всего лишь смазанные селки на айфоне и чужие фотки, чаще всего сделанные исподтишка, но Юнги почему-то задыхается, видя, что все приложения на телефоне Чимина скиданы в одну папку, помещённую на нижней панели, а на заставке у того сам Юнги. Он тогда сказал «давай перекур», и они остановились около парка, под большим старым деревом с раскидистой кроной. Чимин сидел на низком кованом заборчике, выкрашенном в зелёный, фонарь подсвечивал Юнги из-за спины, и – блин, когда он вообще успел сделать это фото? Юнги сфотографирован снизу, он прижимает к губам сигарету, дым от которой теряется в грязно-оранжевом фонарном свете, и, наверное, если бы не то, что есть между ними, если бы не смысл, который вложен в эту случайную, втайне сделанную фотографию, если бы не четыре несчастных значка, скромно размещённых на нижней панели, у него это не вызвало бы ничего, кроме едкой усмешки. Но Чимин кряхтит и пытается вырвать из рук Юнги свой телефон, тянется своими очаровательными ладонями, крепко сжимает бёдрами колени Юнги – и у того просто нет сил от всего этого. - Хочу сфотографировать тебя. Чимин замирает, не переставая крепко сжимать своими массивными, обмотанными мышцами ногами его колени. Юнги протягивает ему телефон, и когда Чимин молча берётся за его край, смотря прямо в глаза, он договаривает: - Обнажённым. Чимин медленно кивает, и для Юнги этот момент растягивается на несколько маленьких вечностей. *** Чимин приходит к нему на следующий день ближе к обеду. Солнце, как безумное, слепит в окно, обрызгивает своим горячим соком светло-серую комнату Юнги и заставляет воздух едва ли не кипеть. По комнате разбросан фото-стафф, потому что Юнги после школы всерьёз занялся всем этим. То есть, конечно, его мыльница давно ушла из жизни, она теперь лежит в старой коробке, заваленная кучей старых фотографий, которые просто не хочется запихивать в альбом, где они толком дышать не смогут, но после выпуска Юнги будто с цепи сорвался: устроился на несколько подработок, накопил на всё то, что теперь наполняет его комнату и жизнь. На Чимине огромная синяя футболка, рукава которой ему почти до локтя, и разорванные потёртые джинсы (Юнги видит в прорезях мышцы, даже на вид жёсткие и тяжёлые, они чуть нависают над коленными чашечками Чимина, и их очень хочется сжать, чтобы почувствовать нежную упругую твёрдость). Чимин снимает кроссовки, наступая на задники, смотрит себе под ноги и бубнит: - Я не знал, нужно ли что-то брать, поэтому не взял ничего. Юнги вскидывает руку в сторону комнаты, показывая Чимину направление (будто тот не знает), а сам уходит на кухню. Юнги очень жарко, у него трясутся руки – на полуметаллическом ребре фотоаппарата остаётся влага, и Юнги просто пялится в окно, пытаясь собраться с мыслями. К горлу подступает стрёмное чувство неправильности, будто один-единственный щелчок затвора способен сломать всё то, из чего состоит жизнь Юнги. Он начал по-настоящему жить после появления Чимина: почувствовал заботу, ласку, почувствовал одобрение и нужность. Юнги ценит это настолько, что у него сердце пропускает удар, когда он об этом задумывается. Зачем он вообще это сказал? Его преследует мутное чувство ошибки, подступает, как густая мгла. Юнги кажется, что он свернул куда-то не туда, и дыхание перехватывает – вдруг то, что происходит сейчас, разрушит то замечательное между ним и Чимином, то, что они так трепетно выстраивали и поддерживали столько лет. Юнги кажется, что он не переживёт этот день. Он курит лениво прямо посреди кухни, и раскрытое настежь окно совсем не помогает выветрить дым. Юнги отмечает отстранённо, что мать будет ругаться, затягивается мелко несколько раз подряд, обливая горло искусственным горьким дымом, так что его начинает тянуть. Лёгкие сдавливает, когда Юнги собирается выкинуть едва докуренную до середины сигарету. Он проходит вслед за Чимином, с силой сжимая фильтр между указательным и средним пальцами, просто побоявшись, что без сигареты не сможет дышать. Комната обнимает Чимина солнечной серостью, тот неловко стоит посередине, потерянный между блёклым от солнца монитором и зонтом-отражателем, и Юнги вдруг резко хочется передумать, заржать глупо и не к месту и сказать: «Чиминни, дурак, я пошутил». Но он не может. У Юнги правда-правда нет на это никаких сил, он так давно варится в собственном соку, тушится в том, что повисло между ними с Чимином в какой-то момент. Он устал. - Раздевайся. Чимин вздрагивает и дёргает вверх мешком свисающую футболку, доставая её из джинс. Она свисает позади почти до середины бедра, прикрывая задницу, Чимин тянет её спереди ещё выше, обнажая полоску яркого, темноватого, по сравнению со всем, что есть в комнате, включая самого Юнги, живота – и Юнги вдруг перемыкает. - Стой, - он прокашливается тихонько, - остановись. Чимин замирает, смотря под наклоном на Юнги – и, чёрт возьми, откуда в нём всё это? Видно же, что он даже не думает о том, чтобы позировать, что ему страшно и, наверное, очень неудобно. Юнги вообще, если честно, не понимает, что Чимина на всё это сподвигло. Он приподнимает фотоаппарат, приятным грузом висящий на шее, пихает давно тлеющую и воняющую сигарету в уголок рта и смотрит на Чимина по ту сторону камеры. Это похоже на произведение искусства. Юнги немного меняет настройки, по памяти тыкая пальцем, ловит фокус, в котором Чимин утопает в июльском солнце – или топит это солнце в себе – держит в плотно зажатом кулаке край футболки и всё ещё смотрит. Блики из окна танцуют в его блестящих чёрных волосах, едва ли не отскакивая, солнце напускает дымку, и Юнги правда-правда кажется, что у него сейчас взорвётся сердце. Он всегда был слаб до красоты, до эстетики, до искусства. Юнги такой тошнотворно творческий, что это почти романтично – он отдал искусству себя всего (на самом деле, только начал отдавать, но он уверен, что несколько последующих его жизней уже заранее точно также отданы всему этому). Юнги тонет в красоте Чимина и в чувстве того, что он этой красоте помогает родиться. Затвор щёлкает – и ничего не происходит. Потолок не обваливается, Чимин не кидает Юнги в лицо чёртов зонт, а сердце всё ещё возмутительно быстро и сильно колотится в его груди. Он делает несколько кадров, а потом присаживается на корточки. Чимину этот ракурс идёт до жути – у него длинные ноги, пусть он и невысокий, и с такого ракурса они становятся постмодерно длинными, ломают его пропорции в такую восхитительную картину, что глаз оторвать нельзя. Юнги и не пытается – делает ещё несколько кадров, отдаляет пару раз и приближает, непроизвольно забираясь мыслями в сегодняшний вечер, когда всё это закончится и неизвестно, что может случиться. Вдруг это последний раз, когда у Юнги есть возможность сфотографировать Чимина. Вдруг после этого он подумает, что Юнги извращенец, и не захочет с ним общаться? Атмосфера вокруг них жарит, как полдень в доме с закрытыми окнами без кондиционера. Их отношения повисают грязной потасканной верёвкой, сжимаются вялой гусеницей, которая ворочается и не знает, умереть или завернуться в куколку. Их отношения претерпевают какие-то жуткие метаморфозы, от которых у Юнги болят сердце и голова. Юнги отнимает фотоаппарат от лица, кивает на табуретку в углу, и Чимин на ходу снимает с себя футболку, скидывая её туда. Спина у Чимина – будто её положили на решётку и обжарили на гриле, смуглая и изрезанная мышцами вдоль и поперёк. Красиво, красиво, красиво. Юнги отпускает себя и фотографирует каждое движение Чимина, каждый разворот его тела: движение к табуретке, полуоборот и – прости господи – взгляд в полупрофиль, растерянный и тяжёлый, потому что Чимин напуган и совершенно точно не знает, что ему делать. - Снимай… брюки. Чимин кивает, его чёлка спадает на лоб, прикрывая брови и немного – левый глаз. Он хватается за пряжку широкого грубого ремня, скользит по ней подушечками пальцев пару раз – звук затвора трещит так громко и страшно, что каждый раз какой-то частью себя Юнги хочет остановиться. Матовая кожа плавится от летнего солнца, пока Чимин медленно вытягивает кончик ремня из пряжки, распускает его и – какого дьявола вообще? – прежде чем ухватиться за пуговицу джинс, Чимин разворачивается к Юнги лицом. Тень ломает его черты, разрезает лицо напополам – часть у окна засвеченная, а та, которая ближе к двери, покрывается прозрачной тонкой тушью, едва ли тёмной. Юнги опускает фотоаппарат. Ему хочется вскрикнуть «ты это специально?!», но это же Чимин, он же совсем на такое не способен, Чимин смущается даже того, что дышит (у него щёки совсем не красные, и у Юнги от этого грудную клетку распирает). Он отворачивается к столу, туша сигарету в пепельнице, и подходит к Чимину ещё ближе. Возможно, стоит передвинуть немного зонт… Но у Юнги нет на это никаких сил, его ломает всё красивое – Юнги всегда серьёзно и по-своему болезненно относился к красоте – и сейчас он вообще не уверен, что Чимина может испортить хоть что-то в этом мире. (возможно, кроме самого Юнги) Когда Чимин приспускает штаны до середины бедра, Юнги видит, что у него полустоит – и в этот момент Юнги вырубает окончательно. Он теряет способность переваривать всё происходящее, разучивается думать и, кажется, перестаёт быть Мин Юнги. Осознание взрывается в голове Юнги ёбаным тротилом – Чимину это всё нравится. У Чимина почти встал, у него на светло-голубых боксерах маленькое пятнышко смазки, и, ну, Юнги, оказывается, без ума. - Я никого раньше так не фотографировал. - Тогда… мне стоит помочь тебе? Если честно, я совсем в этом не разбираюсь, - Чимин смущённо чешет затылок, стоя со спущенными штанами и стоящим членом, оттягивающим влажную ткань его белья. Юнги всё это кажется сюрреалистичным сном, артхаусом его чувств и желаний, шутливым гротеском – Юнги просто теряет ощущение реальности. Юнги хочет сказать: «Чиминни, ты говоришь, как чёртова порно-звезда», и он говорит, но только почему-то: - Дай коснуться тебя. Чимин даёт. Кивает и стоит на месте в этом своём дурацком положении со спущенными штанами, дожидается Юнги – и совсем не отрывает взгляд. Юнги чувствует, как его пальцы деревенеют и колются на кончиках, и только сейчас понимает, что, кажется, влюблён. Его чувства дурные и тяжёлые, как характер, неправильные, как вся жизнь Юнги. Он никогда не понимал достаточно хорошо окружающий мир, так с чего бы ему правильно понимать чувства? Юнги даже не уверен, что к чувствам применимы категории ошибочности и верности – Чимин под его пальцами прогретый солнцем и блестящий от льющегося из окна света. Объектив застревает между ними, не давая переступить границу, за которой что-то абсолютно крышеносносное и, кажется, абсолютно нереальное, а потом Чимин сам снимает ремешок с шеи Юнги и откладывает фотоаппарат на табуретку. Юнги нагибает его прямо над принтером с копировальной панелью: Чимин упирается руками в пластмассовый корпус, прогибается в спине и иногда коротко и тонко выстанывает что-то. Его голова пару раз несильно ударяется о стену, потому что принтер стоит к ней вплотную, и Юнги кладёт ладонь Чимину на лоб. Чимин горячий и взмокший, Юнги теряется от ощущения его тела под собой, теряется от его узкой задницы и от крепких ягодиц, звонко бьющихся о бёдра – и теряет момент, когда Чимин одной рукой хватает его за ягодицу несильно, съезжая влажной ладонью на бедро и тут же возвращаясь обратно, сжимая грубее. Руки у Чимина небольшие и аккуратные, но сильные – это так круто, что у Юнги искрит перед глазами. - Ближе, - хрипит Чимин, и его тихий, немного сорванный голос рушится в пространство между стеной и проводами от принтера. Юнги этого хватает – он притирается совсем близко, проезжается руками по обеим сторонам торса Чимина от самой груди, цепляя кончиками пальцев соски, до низа бёдер, оглаживает выбритый лобок и хватается за ляжки. Чимин вскрикивает – и вжимает его в себя настолько сильно, что кажется, будто они уже никогда друг от друга не отклеятся. Юнги вжимается в ответ, тихо рыкая Чимину в загривок – во влажный, пропахший летом и самим Юнги загривок. Самый потрясающий. Чимин заходится оргазмом, сползая мокрыми пальцами по панели принтера, не зная, за что ухватиться, и дрожит так, что Юнги начинает трясти вслед за ним. Он размашисто входит последний раз и прикрывает глаза. Юнги боится их открыть, вслепую натягивает штаны, отворачивается, и когда всё-таки открывает, всё, что у него остаётся, – смазанное пятно, которое на самом деле отксеренная грудь Чимина (он мазнул пальцем по кнопке, пока колбасился в оргазме). Юнги находит изображение позже, уже когда Чимин стоит потерянно, совсем как несколько часов назад, взмокший и тихий, ничего не говорящий. Юнги кидает ему свою плотную клетчатую рубашку, валяющуюся на стуле: - Накинь. Холодно. Чимин ловит, действительно накидывает и уходит. За ним не хлопает дверь, на улице ничего не слышно – только в студии шумит принтер, заглушая плямкающий звук рвущихся вен и артерий Юнги, пока его сердце отрывается и рушится глубоко вниз, и печатая зачем-то двадцать три копии смазанных пятен, которые всё ещё грудь Чимина (Юнги даже не оправдывает себя, когда негнущимися замёрзшими пальцами пересчитывает белые, ещё тёплые после печати листы). *** Юнги валится на диван не умывшись и не раздевшись. Он швыряет фотоаппарат на журнальный столик рядом с диваном – непозволительное поведение, Юнги и не думал, что когда-нибудь так сделает – и борется с собой не одну минуту, отговаривая вытащить и растоптать к чертям карту памяти. Голова раскалывается, время едва ли перевалило за девять – матери всё ещё нет, и Юнги совершенно забывает открыть окно. Во всём доме пахнет горячим застоявшимся дымом, смешанным с летним воздухом, но Юнги мёрзнет и думает, что заслуживает всё это: вонь, духоту, одиночество. В конце концов, Юнги всегда таким был, и все эти слова про недооценённого гения – чистейшей воды чушь. Мир никогда не понимал и всегда игнорировал Юнги, поэтому он сделал Чимина своим миром. Вау, это было так эгоистично. Юнги понимает, сидя в одиночестве на диване, какой же он на самом деле жалкий. Он думал, что всё отлично, а на самом деле отличным всё делал Чимин. Юнги даже не помнит, что толкнуло его в эту пропасть, как он набрёл на мысль всё просрать. Его подташнивает, а ещё голова болит ужасно – боль эта не резкая, не трещащая, а самая ужасная на свете. Она пассивно пульсирует, не проходя ни на мгновение. Юнги сползает на подушку, представляя, что он всегда так жил, и вдруг натыкается на тяжёлое осознание того, что без Чимина он таким бы не стал ни за что. Был бы совсем асоциальным, а не просто ворчливым хмурым хёном. Юнги становится интересно, существуют ли на планете люди, которые понятия не имеют, что значит улыбаться? Он проваливается в вязкое марево, которое напоминает сон только с биологической точки зрения, как-то разом обмякая и переставая чувствовать каждую конечность, каждый нерв в теле, и единственная мысль у него в голове – «я не хочу забывать, что такое улыбка». Чимин вламывается в незапертую дверь, шумно спотыкаясь о порог и пулей залетая в комнату – Юнги даже не реагирует, валяясь в каком-то мутном бреду. Боже, он такой слабый и эмоционально восприимчивый – боже! у него просто жизнь сегодня сломалась, имеет он право отпустить себя или нет? - Хён! – мутный бред рвётся от тяжёлого дыхания Чимина. Юнги вяло поворачивает голову, полусонный и наполовину сломанный – он тут вообще-то пытался всё это время разрушить самого себя до фундамента – и осоловело промаргивается, едва ли осознавая, что вообще происходит. Чимин стоит на пороге комнаты, и тёплый унылый свет из коридора обливает его со спины, пачкает собой; Чимин сжимает руку на груди, собирая в кучу широкую рубашку Юнги, смотрит блестящими шальными глазами и выдаёт: - А фотки ты когда распечатаешь? Я люблю тебя. Юнги глаза слепит от его улыбки точно так же, как много лет назад.