Курить вредно

Дима не любит людей. Даже больше — он ненавидел людей. Со всеми их эмоциями, попытками влезть в личное пространство и помочь каким-нибудь идиотским советом. Ларину казалось, что в прошлой жизни он был очень плохим человеком — иначе от чего он каждый день испытывает такие ментальные муки от общения или даже просто нахождения рядом с людьми, что ему впору было бы повеситься. Но что-то мешало, да и желания особого не было — на жизнь он не сетовал, а к людям, как ни странно, привыкаешь, хотя всё равно испытываешь липкое раздражение, когда кто-то пытается сблизиться. Иной раз Диме казалось, что даже если бы к нему пристала самая сексуальная девушка в мире, она бы не вызвала ничего кроме тупой неприязни и желания отсесть так далеко, как это возможно. Но асексуалом он, вроде как, не был. Про сексуальную ориентацию Дима вообще не особо думал — в собственной жизни вопрос любви и другой ерунды его волновал меньше всего. Хотя всё чаще подмечал, что одинаково относится как к парням, так и к девушкам. Впрочем, проблемы он здесь всё равно не видел. Какими судьбами его занесло учиться на педагога, он и сам не знал, но, откровенно говоря, люто ненавидел всё это: и занудных однокурсников, и преподавателей, и себя — да кого он только не ненавидел. И большим страхом в нём отдавалось понимание, что когда-нибудь он будет так же объяснять стаду какие-нибудь элементарные правила. Более того — он будет объяснять это каким-нибудь малолеткам! Прикидывая свои примерные перспективы, Ларин в который раз убедился, что Бога действительно нет — нельзя быть таким мудаком, даже для высших сил это слишком. Но как бы он не обвинял Бога (в которого не верил), судьбу, соседку — кроме самого себя, разумеется — своей ужасной участи учителя в средней образовательной школе ему избежать не удалось. Хотя всё чаще он косо поглядывал на объявление о работе какого-нибудь менеджера или что-то около того — зарплата всяко больше, а нервотрёпки меньше. Мысленно пообещав себе, что сразу после отработки пойдёт менеджером в какую-нибудь среднюю фирму, он стойко решил вытерпеть эти три ужасных года без мыслей о суициде. Хотя в такие перспективы верилось, мягко говоря, не очень. Коллектив, в большей своей части, был женским, и единственные в нём мужчины — физрук, учитель английского и, собственно, сам Ларин. Сошёлся более-менее он с учителем английского и русского языка. Иваныч был грузным мужиком, возрастом переваливающего за пятьдесят, но с отменным чувством юмора и довольно интересными историями за пазухой — отвоевав в Анголе, повидав целый ворох ужасов и отчаяния, казался он на удивление жизнерадостным человеком, чему Ларин даже нередко удивлялся. Со Светой — учительницей русского — сошлись они скорее из-за схожести характера и даже взглядами. С незавидной судьбой — на руках остался ребёнок после смерти мужа — более спокойного и мудрого человека Ларин, наверное, и не встречал. Манера её речи отличалась чистотой и спокойствием, осанка всегда была пряма и, будучи довольно строгой, она всегда была понимающей. Ларин мысленно подметил, что из всего состава, она именно учитель. Который незаслуженно горбатится за гроши. С другими Ларин не стремился начинать общаться — шутки у всех были слишком похабными, взгляды на жизнь типичными, методы преподавания до того ужасными и неправильными, что Ларину, как человеку, было жалко детей — а это для него было редкостью. Будучи учителем биологии у старших классов, он каждый раз радовался, что не у девятых — наслышался о всех этих неловких смешках при слове «член» и про краснеющих девочек, которые с трудом могут ответить параграф, считая что слова в нём либо слишком смешные, либо слишком грязные для её светлого и невинного лика. Его отношение к ученикам было не халатным, скорее… снисходительным. Кому нужна биология — сами выучат, кому нет — смысл их трогать? Так что чаще уроки ограничивались объяснением темы, а на самостоятельных списать было легче всего — Ларин ни на кого не смотрел, лишь без зазрения совести рылся в собственном телефоне. В общем, ученики его любили — хотя ему это и не надо было. Любили за отсутствие придирчивости и ненужной строгости, за чувство юмора и отстранённые разговоры во время урока. Биология для многих стала часом отдыха — послушать чего интересного да посмеяться. Но в любой тихой гавани найдётся своё болото, в котором разве что утопиться от безнадежности. И у болота этого даже имя было, дурацкое такое. «Коля». Колю Ларин, откровенно говоря, не любил, хотя тот, будучи заводилой в классе, всегда вставлял свои пять копеек, едва ли стоило Диме начать говорить о чём-то другом. Хоть чувство юмора у Коли было неплохим — Ларин даже пару раз усмехнулся — он всё равно его жутко бесил. Дима терпеливо виду не подавал — некрасиво это, да и попросту непрофессионально. Ларин кое-как давил из себя улыбку, когда Соболев начинал что-то там говорить — что именно он не знал, потому что никогда не слушал, иначе бы точно не сдержался от удара. Ларину вообще не привыкать, что его люди раздражают, но, пожалуй, такое раздражение к едва знакомому он испытывал впервые. Но ударить, или даже начать ругаться, он не мог — его максимум состоял в заниженных отметках. В конце концов, он имел право — Соболев же наверняка всё списывает. Хотя даже в этом он не мог быть уверен: Ларин никогда не смотрел, как он пишет самостоятельные, да и, в принципе, всё равно ему было. На красный аттестат и золотую медаль Соболев всё равно не шёл — поэтому Ларин совершенно ничем не рисковал. Ну, разве что гневом самого Коли — но этого он особо и во внимание не принимал. Школьника в свои двадцать пять он боялся меньше всего. Ларин вздрогнул едва, когда звонок прозвенел, зевнул и откинулся на спинку. Вспомнив, что у него это последний урок, а главное, что сегодня пятница, даже улыбнулся невольно. Но, к сожалению, насладиться моментом осознания скорого отдыха ему не удалось. Голос Соболева настиг его врасплох. — Дмитрий Александрович. Ларин выдохнул тяжело — в Коле его бесило вообще всё. Даже голос, несмотря на то, что к своим восемнадцати (или ему семнадцать?) он у него был низким, реально приятным. Но бесил. Возможно, своей чрезмерной красотой Николай Диму и бесил. Всё в нём было будто до миллиметра прорисованное, отточенное — эдакий мальчик-мажор с сумкой для клюшек в своей мазде. Хотя, как думал Дима, в гольф играть он не умеет, да и машины у него нет. — Чего тебе? — фамильярностью Ларин никогда не отличался, по крайней мере, не в разговоре с учениками — давно выстроил между ними какую-то особую линию. — Может, хватит мне отметки занижать? — он ответил не сразу, немного погодя, пока все выйдут из класса. — Думаете, я тупой, и не могу сосчитать свои баллы за тест? — Я бы сказал тебе правду, Коля, — выпрямившись, ответил Дима, добавив: — но оскорблять ученика я не могу. — Рад, что мы выяснили ваше мнение обо мне, но, поверьте, мне хватает мозгов, чтобы увидеть заниженные отметки. — Меня поражает, как упорно и уверенно ты говоришь про отметки. Так, будто сам эти тесты решал. — Сам, — уверенно кивнув, в тон ему ответил Соболев, и даже голову к верху вскинул. — Я, вообще-то, на врача поступаю, и с репетиторами с класса пятого, так что неудивительно, что я могу решить базовый тест. Ларин лишь глубокомысленно кивнул, помолчал пару секунд и сказал: — Окей. Четвёрки тебя устроят? — А теперь я поражаюсь, с каким непрофессионализмом вы относитесь… — Не тебе меня учить, — Ларин опёрся щекой о ладонь, посмотрев на Николая. — Признайтесь честно: я вам не нравлюсь чем-то, да? — Поверь, мне не нравится большая часть населения Земли, но никто не жалуется, и ты не жалуйся, Коля. — Но населению земли вы же не снижаете отметки, как мне. — Мы вроде договорились на четвёрку, нет? — он опёрся ладонями о стол, лениво вставая. — Хватит возникать, малой, — встав во весь рост, он подметил, что слово «малой» выглядело довольно комично, потому что на деле Ларин был ростом ниже Соболева — и куда он растёт? Дима замечает, что у Соболева действительно правильные черты лица — и вправду как с картинки. И глаза у него красивые, и вообще он весь какой-то слишком неестественно красивый. Дима отдёргивает себя, когда понимает, что слишком пристально его разглядывает, так, будто видел перед собой какую-то картину в галерее, а не собственного ученика. А Соболев, видимо, к таким взглядам привык давно — поэтому не тушуется, не вздрагивает, и взгляд у него по-прежнему уверенный. — А я вроде сказал, что это непрофессионально. Дима ощущает его мятно-сигаретное дыхание. И понимает, насколько близко он с ним сейчас находится. И отшатывается от него совсем неловко, так по-мальчишески, будто здесь он ученик одиннадцатого класса, а не Соболев. — Если хочешь перебить сигаретный запах, то лучше жвачку без сахара, чем мятные конфеты, — отстраненно говорит Дима, обратив внимание на запах сигарет. — А кто сказал, что я скрыть пытаюсь? Да и курю я редко, сегодня день напряжённый был, — Соболев пожал плечами, разглядывая Ларина. Дима лишь кратко кивнул, стараясь не смотреть Соболеву в глаза. Отчего-то он начинал чувствовать себя неловко — то ли от осознания, что стоял он с ним как-то чересчур близко, то ли от того, что Соболев казался слишком… уверенным. Сильным. Каким-то чересчур волевым для школьника. Каким-то не таким, каким его обычно видел Ларин на уроках. — Курить вредно, — невпопад говорит Дима, откашливается и смотрит в сторону. — Знаю, — он кивает, пытается словить его взгляд, и добавляет: — но это и впрямь редко бывает. Когда нервничаю прямо очень. Да и некрепкие. — Дело твоё, — поведя плечом, говорит Ларин, и поднимает взгляд, вновь оглядывая Соболева. — Моё, — вторит ему Коля, и добавляет: — а ваше дело ставить мне нормальные отметки. Ларин тяжело выдохнул, косо глянул на него и, кивнув, сказал: — Ладно, признаю, моя вина. Сделаю для тебя исключение, и буду именно твои нормально проверять. Доволен, Коленька? — По сути, вы и у других нормально проверять должны, — он специально выделил слово «нормально» и глянул сверху вниз, усмехнувшись. — Откуда ж такие борцы за справедливость появляются, — покачав головой, сам у себя спросил Ларин. — А другим это не надо, понимаешь? Как тебе не нужна высшая математика, так им не нужна биология. А своим геройством ты только геморроя добавишь. И сдвинешься ты с лидера класса до аутсайдера. — Это забота? — Соболев слабо улыбнулся, склонив голову в бок. Ларин лишь глянул косо, поведя бровью. — Называй как хочешь, — пожав плечами, ответил Дима. — Ну, чего стоишь? Добился справедливости? Иди теперь, куда шёл. — Неужели я вас настолько раздражаю, что даже стоять со мной рядом не можете? — и нагло сделал шаг вперёд, вновь подходя слишком близко, сокращая то расстояние, которое между ними выстраивал Ларин. — Я предпочитаю одиночество твоему обществу, — несколько тише, чем следовало, сказал Дима, запнувшись. — Обидно, знаете ли, — покачав головой, в тон ему ответил Николай, осмотрев своего учителя. — От злости сейчас краснеете, да? — усмехнувшись, самодовольно спросил Соболев. Ларин вздёрнулся весь, едва на месте не подпрыгнув — хоть и сам не знал, от чего он тут краснеет. — Подойди к любому человеку так же близко, и спроси, чего он краснеет, — огрызнулся Ларин, делая очередной шаг назад. — Так вы смущаетесь? — и шаг вперёд. Ларин вдыхает рвано, и смотрит во все глаза. Что, чёрт возьми, он себе позволяет? И сам Ларин не знал, что такого ужасного он нашёл в простой фразе. Хотя, окей, присутствие Соболева так близко и впрямь смущало. Ларин не привык к… таким людям. Уверенным, сильным. Что-то в нём было — крепкое и сильное. Что-то такое, чего в себе Ларин всё никак не мог выковать. И это вызвало зависть и, одновременно с тем, восхищение. — А ты волнуешься? — подхватив его тон, спросил Дима, вскинув голову вверх. — Курил же. — Волнуюсь, — слабо кивнул, без малейшей запинки ответил Соболев, а после, мягко улыбнувшись, сказал: — Вы заставляете волноваться. Не спрашивайте, почему. И Ларин внезапно ощутил странное чувство спокойствия, уюта — будто улыбка Соболева как-то его успокоила. Будто он сам каким-то образом его успокаивал. И это было странно и… неправильно. Дима лишь вздрогнул неловко, но очередного шага назад не сделал. — Я к вам давно подойти хотел, — продолжал Соболев, внезапно посмотрев в сторону, но ненадолго задержав взгляд на окне. — Из-за отметки? — голос Ларина сейчас был спокойным, да и сам он расслабился непонятно от чего. — Нет, — он слабо покачал головой, добавив: — вы мне понравились, показались интересным. Удивительно, что я вас сразу же стал раздражать. — Меня… — хотел было начать говорить Дима, но вновь заговорил Коля, продолжив его слова. — Все раздражают, да, знаю, — понятливо улыбнувшись, подхватил Соболев. — Поэтому и волновался. Хотя долго бы трояки я терпеть бы не стал. А что насчёт вас? — А что насчёт меня? — сейчас, когда интонация показалась чересчур… интимной, Ларин резко отошёл к столу. Соболев смущал. Не раздражал, не бесил, нет. Он именно смущал — своим присутствием, минимально близким расстоянием и сигаретным дыханием. Смущал интонацией и взглядами слишком уверенным, слишком притягивающими. Ларин шумно выдохнул, когда ощутил, как его схватили за запястье, заставляя развернуться. — Я так же вас раздражаю? Пол под ногами, казалось, куда-то пропал, и Ларин облокотился о стол, вновь оказавшись предельно близко с Николаем. С его ладонью на своём запястье, с пристальным взглядом, с кривой усмешкой. Ларин ощутил себя откровенно по-странному, оказавшись прижатым к учительскому столу учеником в два раза его больше (серьезно, какого хуя?). — А тебе какая разница? — он хотел говорить уверенно, но голос дрогнул. Слишком смущённо он себя ощущал, чтобы собрать все мысли в один связный кусок. Он не понимал, что сейчас между ними произошло. — Чтобы знать, в каком направлении действовать, — сказав это такой интонацией, будто это было вполне очевидно, пожал плечами Соболев. — Направление? — хрипло отозвался Ларин, ощущая себя откровенно неловко. — Да, — он кивнул, отпустив запястье своего учителя, не прерывая контакта их взглядов. — Вдруг у меня в планах хорошенько вас трахнуть, а я вас бешу? Сначала Ларин замер. Казалось, что и не дышал вовсе — произнёс про себя его фразу ещё раз, пытаясь понять, что он понял не так. — Малой, ты совсем охуел, а? — низко прорычав и глянув исподлобья, спросил Дима. — Вау, — Соболев послушно отошёл, улыбнувшись. — Шутка-шутка. Всего лишь шутка. — Шутка, блять? Ты понимаешь, с кем ты разговариваешь? Такие шутки будешь шутить с блядями из соседнего подъезда, а не с собственным учителем, понял? — Понял, — кивнув, сказал Соболев, и лишь вздрогнул едва, заметив, как Ларин, и без капли смущения, так, будто ничего не было, скинул книги в дипломат. Соболев молчал с пару секунд, наблюдая, как Дима уходит, а после, едва решившись, сказал, попытавшись придать голосу уверенности: — А возможно поговорить с вами не как учитель и ученик? Ну, серьёзно, вы же понимаете. — Понимаю, что у тебя половое созревание в голову ударило? Понимаю, чего уж тут не понимать. — Я серьезно. Ларин обернулся, и, поведя бровью, глянул как-то снисходительно. — Знаешь, что меня раздражает больше совокупности всех людей? Наглые подростки. Наглые, думающие, что у них нимб над головой, подростки, — он замолчал на пару секунд, подметил, что задница у Соболева всё равно классная, и сказал: — в кафе через улицу неплохой кофе. Думаю, в час дня. И да, курить, всё же, вредно, даже когда волнуешься, — кивнул сам себе и вышел. Быть может, не так уж и плохо побыть просто обычным парнем и поговорить с таким же простым (почти) парнем? Ларин пожимает плечами. Соболев за закрытой дверью улыбается слишком широко.