Фиолетовая Неудачница

Что такое отчаяние? Отчаяние нельзя объяснить словами. Это какой-то тяжелый, болезненный надрыв души, когда уже и слезы выплаканы, но продолжают течь, не принося облегчения, когда ты понимаешь, что у тебя не осталось ничего, понимаешь, что слаб и все горести мира наваливаются на плечи, придавливая к земле, заставляя стоять на коленях и молить о прощении. У кого? У мертвых, у живых– на самом деле это неважно. Вообще ничего неважно. В груди тягучая, мерзко-прохладная, из-за чего становится ещё холодней, будто в сырой одежде на ветру, пустота. Не было ни дождя, ни плачущей погоды по мертвым. Было на редкость ясное и чистое небо, яркое солнце и тёплый ветерок. Но холод в груди было не растопить. Процессия шла. Я стояла, прячась за памятниками и наблюдая издалека, не смея подойти. Детские чёрные штаны, кофта, кепка. Никакой глупой улыбки на лице, ни грамма грима. Здесь стоял не Скалл, не Сорано Конте, жена Антонино Конте, здесь стояла Сара Блэк. Сорано Конте, жена Энтони, или просто Тони, была мертва. Сегодня хоронили молодую семейную пару. Женщины тихо вздыхали, украдкой вытирая платками слезы. История любви бунтарки-пацанки и уважаемого врача, а также тайная свадьба и общая смерть была такой романтичной и такой печальной. Я хотела лежать в гробу вместо той девушки, невероятно похожей на меня, что будут хоронить рядом с моим мужем. Да, Фабрицио и об этом позаботился. Кто-то что-то говорил, шли похороны, а у меня бежали по щекам слезы, падая на чуть увядший букет в руках. Наконец люди начали расходиться, и, когда ушли последние женщины, горестно вздыхая о девочке Марии, сейчас лежавшей в больнице и до сих пор не пришедшей в себя, я выступила из тени. Могила пестрила цветами, которые оставили коллеги, друзья, пациенты. На фоне буйства красок мой букет был каким-то блеклым, но всё же он нашёл место среди цветов.       – Это я виновата, – сухие губы произнесли и искривились в кривой улыбке. Молить прощения вслух уже больше не было сил. Случайность, простая случайность, которая могла случиться с каждым. Просто разборки в мафии, и именно в смену Тони поступили пациенты, и из двоих пострадавших мой муж выбрал ребёнка, попавшего под шальную пулю, а не брата мафиозного Босса Семьи Барбаросса. За что и поплатился. Забирая Марию от друзей уже поздно вечером, он попался. Девочку ударили по голове, не рассчитав силу, но решили, что ничего страшного не случилось, ну а Тони решили разъяснить, в чём он был не прав. Множественные ножевые ранения, а потом контрольный в печень, когда что-то их спугнуло от издевательств над живым человеком. Муж успел перед тем, как потерять сознание, позвонить другу, который примчался на помощь слишком поздно. Энтони спасти не удалось. Семилетняя Мария впала в кому, не приходя в сознание. Если бы я была рядом… но меня не было. В то время, когда они попали под удар, я переживала своё Проклятье, добираясь окольными путями домой, так как в теле, на вид которому было года два-три, передвигаться было очень трудно. В подъезде меня перехватил у квартиры Фабрицио и, выслушав мои сбивчивые рыдания и рассказ, сообщил мне новость, из-за которой все проблемы стали неважны. Тони мертв. Умер. Невозможно. Судорожное движение, и я хватаюсь рукой за кольцо на толстой цепочке. Нет. Тони мертв. Умер. Мой муж умер. Случайность, могло случиться с каждым. Мария в коме, и прогнозы неутешающие. Мир рухнул, как карточный домик, в который раз. Именно тогда я впервые навела себе в висок пистолет. Выстрел. Осечка. Ха-ха-ха, так просто мне не умереть, не правда ли? Кажется, я сошла с ума или стою на самой грани. Минутное помешательство, а я уже тянусь к пистолету, а в следующий раз за ножами. Кровавый росчерк на запястье, раз, два, три… вдоль, поперек, на левой, вдоль, поперек на правой. Вот и всё, конец. The End. Game over. Тони был безусловно прав в том, что я самоубийца. Но ведь я этого и не отрицала?... И открываю глаза в больнице, сталкиваясь с глазами наставника. Презрение? Плевать. Слова, что у меня есть ради чего жить? Мария? Она одной ногой в могиле, и Пламя здесь не помощник, так как я могу воздействовать на мозг немного не так, как надо, и последствия непредсказуемые. Мысль зацепилась за Семью Барбаросса. Она была в Проклятом Списке, связанной с семьей экспериментаторов. Задание найти центр всей этой мерзкой заварухи. Мария, Скотт, Тони, пусть и косвенно, но и от их рук, да и Марию, скорее всего после убийства Тони сдали бы на эксперименты. Перед глазами появилась чёткая цель: месть. Месть-месть-месть. Грубая пощечина и напоминание, что у меня ещё похороны. От Фабрицио я не дождалась ничего, кроме приказа-просьбы жить и бороться. За что бороться? Зачем жить? Волосы трепал ветер, и я, зажмурившись, сидела у свежей могилы. Слез не осталось. Предательство, смерть дорогого человека и маячившая вдалеке цель в виде мести. А что дальше? Что я скажу Марии, когда она очнется? Как я ей объясню, что я стала такой? Ей нельзя впутываться во всё это, но иначе мне придётся уйти из её жизни. Господи… Прячу лицо в ладонях, замерев на месте.       – Однажды мой отец сказал мне, когда я был ещё ребенком, что не стоит жалеть мертвых. Им всё равно. Но его слова потом продолжил мой учитель, сказав: «Не жалей мертвых, Фабрицио, жалей живых», –Старик подкрался незаметно, замерев у меня за плечом.       – Почему? – спрашивая безразлично.       – Потому что, смотря на тебя, я даже не могу презирать тебя за твою слабость. Только жалеть, смотря на бездушную куклу, решившую, что жизнь кончилась, – жестко сказал наставник, заставляя меня невесело улыбнуться.       – У меня забрали всё. Семью, друзей, возможность на нормальную жизнь, мечту, любимое дело…       – Я разочарован. Зная тебя, ты бы наизнанку вывернулась, но сделала невозможное, как делала это всегда. Сейчас ты ничто, пустышка, каких на свете много.       – Ну и что?       – Приходи ко мне, когда у тебя появится цель в этой жизни. Не твоя придуманная месть, которая не вернет тебе ни мужа, ни прошлую жизнь, тогда мы с тобой и будем разговаривать. Я хмыкнула. Нам не о чем разговаривать. Вот только я ошибалась.

***

Трупы, кровь, распятый на стене Босс Семьи Барбаросса, пришпиленный к бетону арматурой. Дикие глаза и тихое поскуливание. Я вздрогнула, роняя из рук пистолет, который громким звуком, ударившись об пол, полоснул по ушам. В этой семье детей не было, только подростки от тринадцати лет. Бездушные машины убийства, лабораторные крысы. Семья Барбаросса сама отдавала своих детей на растерзание неизвестным экспериментаторам, помимо чужих похищенных. Ублюдки, мрази, сволочи… Как можно своих собственных детей?.. Я вместо одного Босса семьи вырезала заодно и всю Барбаросса под корень. Я не помнила, как у меня сорвало тормоза, и я холоднокровно вырезала всю семью. Безумие, кровавая пелена и ярость. Ярость выжигала апатию и безразличие, заставляя меня двигаться и желать им смерти. Плевать, что детское тело! Есть Пламя! Как они посмели– это против Законов Мафии, против Омерты! Хотя, совершенное кровавое пиршество лично мной тоже против Омерты, но… Но у меня есть право на Вендетту. Кровная месть, око за око, зуб за зуб. Они не имели право убивать и нападать на гражданского, они осмелились воровать простых гражданских детей, нарушая самый суровый закон. Неприкосновенность гражданских, пока они не знают о мафии. Их защищала Омерта. Тони, Марию, Скотта, меня, но не защитила. В сейфах Босса была как информация об экспериментах, так и краткая сводка о том, что стоит ожидать от машин убийц. Не всему стоило верить, ведь наверняка неизвестно, что они еще приживили несчастным детям и какие эксперименты проводили. Взять, например, впадение в Ярость одного подростка с Ураганом, который сжигал себя заживо, переходя в режим берсерка, убивающего всё живое. Да, такой сюрприз был для меня неожиданностью. Если бы не моё Пламя, я бы скопытилась там же. Казалось, радуйся, информация из сейфов есть, которую скрупулезно собирал Босс Барбаросса, надеясь потом сдать той же Вонголе о том, что творит неизвестная семейка, имеется. Хоть большая информация оказалась шелухой, но семья экспериментаторов слишком хорошо шифровалась, прячась через десять подставных и фальшивых лиц, но новые наводки всё же открывали ложные и не очень пути. Вот только к такому я просто была не готова. На мотоциклетных перчатках подсыхала кровь. Я выдохнула сквозь стиснутые зубы. Блядство. Я ведь даже не столько мстила, сколько просто уничтожала всё живое. Жестоко, кроваво, с фантазией подходя к самому процессу. Это было отрезвляюще, а осознание того, что это натворила неконфликтная и не умеющая ненавидеть я… Ну-ну, а так ли я не умею? Я не умею ненавидеть, но уничтожать и стирать с лица земли, оставляя за собой кровавые реки, я умею. Месть не принесла ни радость, ни чувство удовлетворения, а вот желание найти ублюдков, что делают людей с пустыми мёртвыми глазами, очень даже появилось. Это отрезвило. Заставило прийти в себя, сбросив пыль, притупившую восприятие мира, заставив на целый месяц зациклиться на самой себе и на своих страданиях. Сдохнуть я всегда успею, но уходить из этой жизни так жалко мне совершенно не хотелось. Прошлого раза мне хватило за глаза. Взгляд наткнулся на хрупкую фигурку девочки-подростка, с изуродованным шрамами лицом. Девочка была Солнцем, вот только бездушность, когда все представители этого Пламени обычно очень даже живчики, пугала. Я убила её быстро.       – Чёрт, – я прикрыла глаза, закусывая губу и чувствуя металлический привкус, отчего из за и так витающего запаха крови вокруг, меня начинает подташнивать. – Мне надо выпить. Срочно. И покурить. И смыть с себя все это. В голове набатом стучала мысль: «Мне нужна помощь. Мне нужен Фабрицио». По занавескам и коврам побежал огонь, через пятнадцать минут заставляя особняк полыхать.

***

Костюм был безнадежно испорчен, да и я бы не решилась его надеть. Утилизировать, сжечь, уничтожить, а пока эта тряпка валялась на полу в ванной. Я стояла на табуретке, крутя краны, а потом, дождавшись, когда воды наберется прилично, окунаясь в воду с головой, замерла. Забавно, в ванной теперь просторно, что аж как в мини бассейне. Детское тело неимоверно бесило. Может быть, сила осталась, как у взрослого, но рост трехлетнего ребенка выводил из себя. Я не могла ничего приготовить, помыться, дотянуться до полок. Квартиру, купленную на скорою руку, как укрытие, хотелось банально разнести на кусочки, так как мне приходилось передвигаться по ней, постоянно волоча за собой табуретку. Это раздражало, и сильно. Непривычно. Выбешивающе. Я перевела взгляд на маленькие ручки, под ногтями которых скопились красные разводы чужой крови. Ни смириться, ни привыкнуть, когда знаешь, что у тебя должен быть другой рост, другое тело. Я порой банально заплеталась в ногах, ударялась головой, запиналась, падала, набивала шишки и синяки, так как просто не могла к нему привыкнуть. В собственную квартиру мне приходилось пробираться тайком через открытую форточку, так как соседям было дико смотреть на маленького ребенка с полным пакетом заварной лапши быстрого приготовления и яйцами, которыми я и питалась последнее время, не особо заморачиваясь едой. Уж сильно я сомневалась, что это может как-нибудь повредить этому телу. Ведь все физические данные типа силы, гибкости, выносливости остались такими же, изменился только вид на возраст. Ребёнок. Да уж, ребёнок, который без труда может поднять десятилитровое ведро воды, только вот врядли унесет далеко, так как законы физики никто не отменял, и в силу маленького роста, коротких рук и ног, ему придется нести его в обнимку, что значит вылитая вода. Я не могла смириться с этим телом, и не хотела с ним смиряться. А впрочем… Лаборатории – эксперименты – ученые. А это значит, что они могут знать, как сделать меня нормальной. И разорвать связь с Небом. Прислушалась к себе, находя кособокую, кривую, но крепкую связь и снова перекрыла. Для дара Луче я уже мертва, а вот по связи она не может ничего сказать, пока я старательно её глушу. По этому состоянию сложно понять, мертва я или нет. Хотя есть ещё и пустышки, которые светятся при приближении к другим собратьям по несчастью. Вот это-то как раз таки проблема. Связь с Луче ещё можно держать перекрытой, но вот что делать с побрякушками на шее… Фиолетовая пустышка покачивалась в воде, насмешливо поблескивая. Хорошо Луче не моё Небо, иначе она могла бы рассмотреть то, что я совсем не мужик. Закрыла глаза, откидывая голову и упираясь затылком в бортик. Мне нужно оружие, люди, связи, деньги. Мне нужна база, мне нужна… Семья. От этого вывода мне захотелось пристрелиться. Семья… есть у меня уже одна семья, чтоб они все передохли по очереди. Хотя… черт с ними, пусть живут, уж если я, может, и прославилась в Мире Мафии за короткий промежуток времени, угодя в Сильнейшую Семерку, то моим товарищам по несчастью придётся доказать, что они лучшие ещё раз. Кто будет воспринимать ребенка за серьезного противника, будь тот хоть трижды в душе не ребенок, а очень опасный киллер? Да никто. Люди порой такие идиоты. Прям как я? Ха-ха-ха, ладно, посмеялись и хватит. Аркобалено испытают на зуб все кому не лень, но это, пожалуй, без меня. Но надо что-то решать. Надо что-то делать, чем-то заняться, чтобы крыша не ехала во все стороны. Где бы найти таких же Неудачников, как я, желательно идейных, чтоб помогли мне разобраться во всем этом дерьме, в которое я вляпалась. И снова возвращаемся к мафиозной Семье. Мафиозная Семья Идейных Неудачников, как звучит-то! Я уже один раз связалась, и больше не хочу. Взгляд упал на изрезанные, искромсанные запястья, которые затянули розовые, ещё бордовые шрамы, они не побелеют ещё долго. Резала я, не сдерживая силы, так что от самого запястья до локтя всё было в розовых полосах под разными углами, пересекающими друг друга. Прав был Тони, я та ещё суицидница. Мне надо найти Семью, но я… не хочу этого.       – Риум? Я вздрогнула и резко обернулась, натыкаясь взглядом на… осьминога? Какого хрена у меня в квартире взялся сухопутный осьминог, который сейчас резво ползает по кафелю стены, цепляясь присосками и направляясь ко мне, сидящей в ванной. И разве они могут жить на суше? Что за черт? И… осьминоги не выдают странные звуки, хотя я никогда не слышала, чтобы осьминоги выдавали звуки вообще.       – Ты что такое?       – Риум… – грустно выдало чудовище, размером умещающееся на моей ладони. Поправочка: на ладони моего прошлого тела. Странное, коричневой расцветки существо полыхнуло Пламенем Облака, а потом плюхнулось в воду, заставляя меня удивленно и пораженно замереть. Представитель семейство моллюсков подплыл ко мне и, обвившись вокруг пустышки, замер, тем самым дав мне почувствовать, что это мелкое животное блокирует что-то.       – Эй, – я приподняла пустышку из воды, заставляя коричневый комок оказаться в воздухе, а потом задумчиво ткнула в податливое тельце пальцем. – Что ты такое? Неожиданный питомец резко начал белеть, и в голове некстати пролетели воспоминания, что белизна осьминога означает его страх.       – Тихо-тихо, – чувствуя себя шизофреником, проговорила я. – Я тебя не трону.       – Риуум… – выдало существо, и я непроизвольно улыбнулась. Представитель головоногих моллюсков неожиданно мягко обхватил маленьким щупальцем мой палец и как-то доверчиво заурчал. Я усмехнулась и чуть щелкнула его по челюстям, на что мой новый знакомый дернулся и обиженно обхватил пустышку.       – Вижу, ты нашёл себе место, – усмехнулась на это. – Вот только вопрос, что ты такое, так и не решён. Я нахмурилась, животное использовало Пламя, причем было такое ощущение, что этот мелкий со мною связан. Пламя признает его как свою часть. Интуиция да и здравый смысл говорили, что это связанно с Аркобалено, точнее с проклятием. Надо разбираться ещё и с этим. Вздохнув, вылезла из ванной и завернулась в полотенце. Осьминог даже не дернулся, обернувшись компактным комочком вокруг фиолетовой пустышки. Хм… осьминог. Как-то не звучит. Приподняв цепочку с пустышкой и всматриваясь в глаз осьминога, который такжее рассматривал меня, я тяжело вздохнула.       – Будешь Оодако. Не знаю, что это означает, если честно, но думаю, ты не обидишься, если я буду звать тебя просто Дако? Нет? Ну и отлично. Мне срочно надо достать информацию об осьминогах, причём не всей ей можно верить, так как мой питомец явно что-то необычное.

***

Фабрицио только хмыкнул, когда увидел меня, сидящую в его кабинете. Мужчина не спеша прошел до стола и, достав из ящичка бутылку чего-то, поставил на стол и присел, разливая по двум рюмкам.       – Вижу, оклемалась и готова к диалогу, а также адекватно воспринимать информацию?       – Готова,– мрачно проговорила, запрыгнув прямо на столешницу и взяв в руки кружку. – Я же вроде ребенок, разве нет?       – Я всего лишь предложил, – хмыкнул наставник, на что я, выдохнув, махом выпила рюмку, а после решительно отставила в сторону.       – Ну и?       – Этот вопрос я должен задавать тебе. Что ты собираешься делать? – наставник тоже отставил алкоголь и уставился на меня в упор. Я сидела на столешнице, и мы играли в гляделки, буквально чуть ли не сталкиваясь носами. Впервые я обратила внимание, что наставник и опекун далеко не молод. Сеточка морщин вокруг глаз уже глубоко изрезала лицо, а на столе лежат очки, которые он год назад не носил. Фабрицио старел. Давали знать старые боевые раны. Нет, он еще мог дать фору молодым, но возраст и старость неизбежны. Стало страшно. Почти жутко, ведь я теперь не смогу вырасти. Если бы Тони был бы жив, что бы он чувствовал? Что чувствовала бы я, наблюдая за тем, что он стареет, а я остаюсь запертой в теле ребенка? Ведь я… я бы не смогла его отпустить, а так он ушёл сам…       – Дошло, наконец? – мужчина невесело хмыкнул, когда я отвела взгляд, чувствуя, как на ресницах собирается влага. – Ему повезло в какой-то степени. Твой муж не успел познать и осознать то, что бы убивало его долгие годы, и что убивало бы тебя. Он не успел познать отчаяние и безнадежность, когда человек рядом, но невообразимо далек.       – А я? – голос был тих. Как же я? Ведь отчаяние и кошмары душат меня по ночам. Я просыпаюсь с криком, мне кажется, что я снова под тем мостом и мне невообразимо холодно, что меня выгибает от боли под ярким лучом, что превратил меня в ребенка, что сердце режет предательство, потеря и боль. У меня горят ярко розовые полосы на изрезанных шрамами руках, как будто я снова, раз за разом провожу лезвием, не желая жить. Мне страшно, и больше некому спасти меня от кошмаров, обнимая и даря запах медикаментов с нотками горькой полыни. Горечь. В моей жизни она пустила корни, и вырвать её, как проклятый сорняк, не хватает сил.       – Так что ты будешь делать дальше?       – Мне нужно закончить дело с экспериментаторами, – зло сжимаю кулаки. – Вот только как это сделать, я не представляю. Мне нужны связи, деньги, люди.       – Тебе нужна Семья, – понимающе хмыкнул Фабрицио.       – Где ты найдешь семью таких же, как я, Идейных Неудачников? – фыркнула. – Разве что самой создать, а на это нужно очень много времени.       – У меня есть одна Семья на примете.       – Какая?       – Семья Каркасса, – усмехается невесть чему Фабрицио.       – Никогда о такой не слышала, – подозрительно кошусь на наставника.       – Это мелкая Семья, ничего удивительного, что ты о ней не слышала. Как ты сказала, это Мафиозная Семья Идейных Неудачников. Правда, там тоже свои законы и так просто они тебе подчиняться не будут.       – Ты предлагаешь мне устроить переворот и подмять под себя эту семью? – недоверчиво покосилась на него.       – Нет, конечно, Босс этой семьи мне должен да и мы с ним неплохие приятели, и сейчас там вакантно место Главы Боевого Отряда Семьи, ну, или его подобия.       – И что ты предлагаешь?       – Тебе надо с ним встретиться. И поверь, пусть у них репутация полных идиотов, Теодор мужик умный. И всё там не так просто, как кажется. И язык за зубами он держать умеет.       – И что мне надо сделать, чтобы он меня принял в Семью, – на этих словах я скривилась, как от зубной боли. – Да и не лез в мои дела, когда я буду действовать в самоволку, откровенно говоря, используя его людей.       – Рассказать ему о том, что с тобой случилось. Рассказать всё. Он не тот человек, который будет отдавать своих людей незнамо кому, чтобы тот отправлял их на убой. Ты расскажешь ему. Всё, – жестко припечатал мужчина, заставив меня раздраженно на него покоситься.       – Я не буду ничего рассказывать и посвящать в свои дела.       – Иначе ты не сделаешь ничего, – пожал плечами мужчина. – Я не заставляю тебе пересказывать свою историю жизни и выворачивать всё своё грязное белье. Просто два года назад у Тео пропал внук и единственный Наследник, и я думаю, если он будет знать для чего тебе всё это нужно, он поможет.       – А если нет?       – А вот этого мы пока не знаем. И, Сара, мне очень жаль, что я ничем не могу помочь, – вздохнул устало мужчина, в одно мгновение старея на глазах. – Если бы ты мне сказала, что решила связать себя браком, я бы сделал всё для их защиты. Ты мне как дочь, а значит я тоже виноват в том, что моя внучка на грани жизни и смерти. Прости.       – Тебе не за что извиняться, – я горько улыбнулась – Как она?       – Без изменений.       – Я не смогу к ней сходить. Не сейчас, иначе у меня снова может сорвать резьбу, – качаю головой, непроизвольно оглаживая руку от кисти до локтя.       – Ты сильная, Сара, ты справишься.       – Я не уверенна, но я буду стараться. У меня ещё есть ради чего жить. Под футболкой я почувствовала шевеление, и меня будто обдало приятной прохладой... поддержки? Так что ты за чудовище такое, раз умеешь чувствовать мои эмоции? Ты ведь явно разумен? Дако на это отвечать не собирался, снова замерев на пустышке. Фабрицио я пока решила не говорить о своём питомце.