Проклятие фиолетовой луны

Когда окрасится лиловым цветом В свете луны сияющей вода, Чернила каракатиц небеса Расчертят тем редчайшим фиолетом, Что раз за сот веков ласкает облака Так жгуче ярко, что редчайшая звезда Горит у горизонта до рассвета; Когда откроются любви врата, Что безвозмездно сердцем принята, И лишь когда ты будешь ей воспета — Тогда проклятье полностью падёт, А до того тебя бессмертье ждёт.       Эмме кажется, что текст проклятия не покинет её голову никогда. Он стучит в висках уже долгие, долгие годы, а она слышит каждую интонацию так, будто ведьма стоит у уха Эммы и без устали твердит одно и то же.       Она провела в этом мире почти двадцать восемь лет. В мире, где остановилось время, где каждый день похож на следующий, будто они братья-близнецы. В мире, в котором никогда и ничто не меняется. Здесь всё по расписанию, и иных вариантов не существует. Ветер в это время дня всегда южный и приносит запахи цветов — тяжёлые, сладкие. Эмма давно научилась их не чувствовать.       Этот мир, который первое время казался ей чудесной сказкой, приелся уже через несколько лет, когда она изучила его весь. Эмма поднимает голову и начинает обратный отсчёт от десяти: на счёт «ноль» над ней пролетают четыре утки. Правая привычно крякает, и через несколько секунд снова воцаряется тишина. Шум волн и шелест листьев стали чем-то второстепенным, на что она тоже перестала обращать внимание.       Эмма встряхивает хвостом, и брызги, кристаллами переливаясь в солнечном свете, шумно оседают обратно в море. Греющаяся на соседнем камне ящерка испуганно отбегает в сторону и оттуда смотрит на Эмму будто с недоумением: что это ей вдруг взбрело в голову плескаться? Эмма пожимает плечами и, посидев ещё немного, ныряет в прохладную воду.       Несколько раз ей доводилось видеть других русалок, но она ни разу не сумела их догнать. Пыталась окликнуть, но они её не услышали: под водой она была нема, а петь так, как они, не умела. Обречённая на вечное одиночество, она просто ждала, когда же взойдёт фиолетовая луна, в свете которой в этот мир придёт тот, кто сумеет снять с неё проклятие.       Она получила то, чего так хотела, когда была человеком. Когда отвергла того, кто сделал ей предложение. Имя давно стёрлось из памяти, как и многое другое. Но ей клялся в вечной любви сын ведьмы.       — Мой сын сказал, что ты холодна, будто рыба, — объявила та ведьма, появившись в замке в разгар дня рождения Эммы. — А он готов положить к твоим ногам сокровища всех королевств!       — Мне не нужны его сокровища, — ответила ей Эмма. — Золото и драгоценности ничего не стоят.       — Подумай ещё раз, принцесса, — настаивала ведьма, но Эмма покачала головой.       — Не стану.       Тогда-то и прозвучал, эхом отдаваясь от высоких стен, громогласный текст проклятия.       Тогда Эмма в последний раз видела свою семью.       Прошли годы, а она до сих пор не забыла их, но ничего не чувствовала. Эмма стала русалкой — холодной, будто рыба, но не получившей дара петь. Чужой и среди людей, и среди русалок.       Она выныривает из воды и оглядывается по сторонам. Да, кажется, на этом мысе в это время суток она ещё не бывала. Хоть что-то необычное после стольких лет. Эмма откидывается на локти и подставляет лицо лучам заходящего солнца.       Спустя какое-то время ей слышится шум шагов по мелкой гальке, и она настораживается. Не то чтобы она не видела здесь людей, нет, они здесь есть, и довольно много, но все они боятся русалок. Для них встретить Эмму — такое же проклятие, как для неё — жить среди них, не имея возможности заговорить. Поэтому она пытается понять, как далеко от неё незваный гость и сможет ли она незаметно соскользнуть в воду.       — Я не верю в приметы, — с усмешкой произносит мужской голос. — Вряд ли, конечно, ты меня понимаешь, но русалочьего я не знаю, извини.       — Я тоже, — едва веря собственным ушам, хрипло отвечает Эмма и медленно оборачивается.       Он смотрит на неё, прищурив один глаз. У него штаны закатаны по колено, ворот свободной рубашки расстёгнут, а в руке ведро.       — Сейчас отлив, — сообщает он, — я вышел наловить крабов.       — Как и каждый день, надо думать.       — Ну да. Если тебя уязвляет, что я собираюсь поймать и съесть твоих сородичей, я тебя не держу.       — Мне всё равно, — пожимает плечами она.       У него глаза смеются, и морщинки разбегаются по загорелому лицу.       — Что ж, ребята, похоже, ваша подруга вас предала, — принимается болтать он, бродя по мокрому песку. — Защищать она вас совсем не собирается, ну а я и подавно, потому что в этой части острова и рыбы-то не наловить. Но, согласитесь, довольно забавно: столько лет здесь хожу, а впервые с вами разговариваю. Так, глядишь, и треска к берегу подплывёт, будет мне разнообразие.       Он не умолкает ни на секунду, и Эмма с удовольствием прислушивается. Всё ещё не может поверить, что он её не боится. Что ей не приходится таиться, подобравшись к рыбацкой деревеньке в надежде услышать голоса.       — Эй? — окликает он, и Эмма оборачивается к нему. — Я дважды спросил, как тебя зовут, и уж было подумал, что предыдущий разговор мне причудился. Я Киллиан.       — Эмма, — отвечает она и вздыхает, — меня зовут Эмма. Извини, я, наверное, отвлеклась.       — Как же тебе живётся, русалке, не знающей русалочьего? — спрашивает он, вынимая из штанов флягу. — Как ты общаешься с остальными?       — Никак.       Пристально глядя на неё, он делает глоток из фляжки, а потом протягивает ей. Она отказывается.       — Но местные очень суеверны и боятся русалок, — продолжает он.       — Да.       — Так с кем ты...       — Я одна, Киллиан, — не даёт договорить она.       — Давно? — хмурится он.       — Достаточно, — с осторожностью проговаривает Эмма.       Ей кажется, что он задаёт слишком много вопросов, и теперь ей неуютно рядом с ним. Двадцать восемь лет одиночества, и вот она может хотя бы говорить с кем-то, но больше всего хочет уплыть прочь и больше никогда не возвращаться на этот мыс, где живёт Киллиан, которому плевать на приметы.       — Извини, — тут же отступает он и поднимает руки ладонями вверх, — я не стану больше спрашивать. Но присяду здесь, если не возражаешь. Я люблю закат.       Эмма неопределённо ведёт плечом и собирается попрощаться, но вместо этого перекидывает волосы на спину и переводит взгляд на солнце. Медленно, очень медленно оно клонится к закату, золотыми всполохами отражаясь в волнах, и вспыхивает, едва касаясь горизонта. Красиво.       — Какой чудесный цвет, правда? — снова подаёт голос Киллиан. — Алый, будто мак.       — Как и в любой другой день.       — Но сегодня какой-то особенный, разве нет? Такой глубокий, он окрашивает небо и море. Разве это не волшебство?       Эмма невольно улыбается, слыша искреннее восхищение в голосе Киллиана, и кивает. Она видела тысячи закатов, но сегодняшний будто и правда особенный. Будто последние лучи солнца дотягиваются до души и согревают её, во всяком случае, Эмме тепло. Впервые за двадцать восемь лет.       Мама всегда очень любила закат, вдруг вспоминает Эмма.       Солнце садится, оставив лишь яркие разводы на небе и воде, и она украдкой смотрит на Киллиана. То есть пытается посмотреть украдкой, но не получается, потому что он смотрит на неё. У него взгляд нечитаемый, от которого ей снова хочется спрятаться.       — Приходи... то есть приплывай ещё? — предлагает Киллиан и встаёт с песка. — Обещаю больше не донимать вопросами, если ты не хочешь. Я здесь каждый день.       — Я найду тебя, — зачем-то обещает она, хотя совершенно точно не собиралась этого делать, но уже в этот момент знает точно: она вернётся. Может, и не завтра, но вернётся.       Вода после заката немного теплее.

* * *

      На следующий день всё кажется совсем другим. Эмма и себя ощущает иначе: кажется, что солнце сияет по-особенному. Словно чище. Хотя это странно, конечно. Она пристально наблюдает за миром вокруг: изменится ли что-то ещё — направление ветра, течение, количество ящериц на скале? Но всё остаётся по-прежнему, словно изменения коснулись только её. И, пускай она этому и сопротивляется, всё же точно знает, что так оно и есть.       Что-то идёт не так, вот только луна не фиолетовая и никаких новых звёзд на небе не появилось, а значит, это неправильно. И она не собирается видеться с Киллианом, потому что он ломает что-то внутри неё, пугает... но ей так хочется говорить. Не с самой собой, а с кем-то ещё, кто сможет ответить, — она никогда не ценила этого до проклятия.       Незадолго до захода солнца она снова оказывается на том мысе. Смотрит издалека, боясь подплывать ближе, наблюдает, как Киллиан собирает крабов. Он не озирается по сторонам в её поисках и вообще выглядит так, будто единственное, что его интересует, — это крабы. А потом подхватывает ведро и уходит, оставив Эмму разочарованной. Лжец.       Она заплывает в небольшую бухту неподалёку и осторожно, чтобы не спугнуть уток, устраивается там. Отсюда всё видится иначе: и игры дельфинов на горизонте, и снова солнце, хотя оно везде одинаковое. Оно опять другое — даже не такое, как вчера.       — Спасибо, что пришла.       Эмма оборачивается на шёпот и видит, как Киллиан с куском хлеба подбирается к уткам.       — Приплыла, — поправляет она.       — Да, извини, — соглашается он и переключается: — Давайте сюда, рыжие грудки, я вас не обижу.       Эмма не выдерживает и снова смотрит на него. Замерев неподалёку от уток, Киллиан отламывает кусочки хлеба и бросает их в воду, изредка подбадривает птиц, а потом поднимается с корточек и встряхивает ногами.       — Хлеб начал черстветь, я и подумал: чего добру пропадать, — поясняет он Эмме. — Ты, кстати, не голодная? У меня...       — Не голодная.       — Я тебя чем-то обидел? — хмурится Киллиан, подходя ближе.       — Нельзя обидеть того, у кого нет чувств, — ровно отвечает она и приподнимает над водой хвост: — Я же русалка, помнишь? Эгоистичное создание без эмоций.       — Вряд ли тебя можно назвать русалкой, раз ты не понимаешь их языка, — замечает он, присаживаясь рядом с ней.       — У меня есть хвост и чешуя, думаю, это определяющие признаки.       Киллиан смеётся. Не издевательски, а искренне, будто только что услышал лучшую шутку в своей жизни, и Эмма закатывает глаза: ей кажется, будто он хочет ей понравиться. Она не любит таких людей. Не любит, когда ей навязываются. И в прошлый раз поплатилась за это мирной жизнью.       — Ты давно здесь оказался? — задаёт она первый пришедший на ум вопрос, лишь бы отвлечь Киллиана.       Он серьёзнеет и приподнимает бровь.       — Сегодня. — И, не дожидаясь её слов, продолжает: — Здесь каждый день — сегодня. Один и тот же день. На вопрос, сколько раз я его прожил, отвечать не возьмусь, но оказался я здесь сегодня. Как и ты, как и все остальные.       — Что это вообще за мир?       — Обычный, — пожимает плечами он, — наверное.       Она бы, конечно, так не сказала, но не спорит. На самом деле Эмма понятия не имеет, что это за мир и почему её сослали именно сюда. Проживать один и тот же день — странная фантазия, и это, может быть, должно было бы её пугать, учитывая строки проклятия, но не стоило делать её русалкой, раз она должна прожить десятилетия в страхе. Она ничего не боится. А ещё её абсолютно не волнует, сколько придётся ждать. Камню плевать, как долго он пролежит на одном месте.       Солнце снова сгорает в море, и Эмма всё-таки решается:       — А каким ты видишь этот мир?       Киллиан довольно долго молчит, глядя в сторону, а потом переводит взгляд на неё и отвечает:       — Пресным.       — Пресным? — недоверчиво переспрашивает Эмма. — Я видела вчера, как ты смотришь на закат. Тебя можно было назвать каким угодно, но не равнодушным.       — Вчера многое было по-другому, — подмигивает он. — Я и русалок никогда прежде так близко не видел. И уж совершенно точно с ними не разговаривал.       — Не думаю, что ты много потерял.       — Ты не знаешь, что я думаю, — твёрдо возражает Киллиан и смотрит на неё в упор.       — Я вообще тебя не знаю, — напоминает Эмма.       — Так давай познакомимся.       — Не получится.       — Почему?       — Потому что я ничего не помню о своей прежней жизни.       — Как и я о своей!       — А в этой не чувствую эмоций.       — Ты улыбаешься.       — Что? — озадачивается Эмма.       — Ты сейчас улыбаешься, — повторяет он. — Тем, кто не чувствует эмоций, нет нужды улыбаться, разве нет?       «Я не улыбаюсь!» — хочет поспорить она, но вдруг понимает: улыбается. Действительно улыбается, препираясь с Киллианом, который как-то успел оказаться от неё на расстоянии вытянутой руки. Эмма каменеет, смотрит на него, а потом, едва разлепляя губы, прощается и ныряет. Выходит не очень красиво, она наверняка окатила Киллиана с головы до ног, но... но это слишком.       Вернуться хочется уже через пять минут.

* * *

      Эмма вдруг понимает, что не помнит, как она прежде проводила ночи в этом мире. Спала? Плавала так же, как и днём? Сидела на обломках скал и любовалась звёздами? Она вообще с трудом вспоминает, чем занималась. Да, она изучила весь мир, она знает, когда и чего ждать, в конце концов, прошло почти двадцать восемь лет! Но чем она занималась?       Этой ночью ей казалось, что всё не так. Что плавать, что спать, что смотреть на звезды — всё неправильно. Она осознала это так чётко, что где-то в глубине души зародилась надежда: именно этой ночью наконец взойдёт фиолетовая луна, которая снова превратит Эмму в человека.       Луна не взошла. То есть взошла, но обычная.       Эмма мается, не зная, чем заняться. Выплывает то там, то здесь, но нигде не чувствует себя на своём месте. Очень хочется увидеть Киллиана, и это страшнее всего: она привязалась к нему. Зачем? И разве... разве русалки могут? Разве они должны?       Она впервые сама задаётся вопросом: а русалка ли она? Она не понимает их и не поёт. Да, у неё есть хвост и чешуя на теле, от которой отражается лунный свет, она может проводить сколько угодно времени под водой, но не на воздухе, она ничего не чувствует... Хотя это вряд ли можно уже назвать правдой, потому что сейчас она взбудоражена.       Держаться от Киллиана подальше, наверное, никак не получится. Но она, оказывается, ужасно скучала по разговорам. Или просто по звуку чужого голоса, учитывая, что поговорить толком им так ни разу и не удалось? Никто же вроде не мешал ей заводить друзей? Все двадцать восемь лет это казалось невероятным, но сейчас, раз уж Киллиан появился?..       Эмма встряхивает головой и устремляется к ставшему уже знакомым мысу. Всё-таки от русалки у неё не только хвост и чешуя, но и умение ориентироваться. Она не задумывается как, но через четверть часа уже устраивается на мелководье, опёршись подбородком на руки.       Киллиан лежит на песке и смотрит в небо.       — Что там интересного? — не выдерживает Эмма через несколько минут.       — Солнце закрыто облаком, и поэтому кажется, что вокруг жёлтая корона, — с готовностью отвечает он и замечает: — Ты сегодня рано.       — Здесь нет ни «рано», ни «поздно».       — Точно, — соглашается Киллиан и садится.       Смотрит на Эмму прищуренными глазами и улыбается, а потом достаёт из-за спины жёлтую лилию и, подсев ближе, протягивает ей.       — Зачем?       — Ты русалка, я подумал, что, может, соскучилась по чему-то, что можно найти только на суше, — и он снова откидывается на спину.       Соскучилась? Слабо сказано. Эмма давным-давно забыла, что мир не ограничен одним лишь морем. Что на суше есть цветы, фрукты и ягоды, что можно нежиться под одеялом, жечь костры, бегать, скакать на лошади. Когда-то она очень любила верховую езду. И почти ненавидела плавать, по правде говоря.       Забавно вспоминать мелочи, которые, как она думала, давно забыты.       — Ты любил плавать? — спрашивает она, отрывая взгляд от мягких лепестков и глядя на Киллиана. — В той жизни?       — Я думаю, в той жизни я вообще не мыслил себя без моря, — глухо отзывается он и поднимается на локтях. — Был рыбаком, может быть. Или моряком. Я могу предсказать шторм.       — Киллиан, в этом мире я могу предсказать тебе каждую секунду, — смеётся Эмма. — Так что это ни о чём не говорит.       — Я чувствую море, мне кажется, — вполголоса говорит он, не обращая внимания на поддёвку в её голосе. — Забавно говорить об этом русалке.       — Может быть, ты бы русалом в прошлой жизни? — доверительно понижает голос она.       — Думаешь, изменение вида при перемещении возможно? — хмурится Киллиан и смотрит на неё.       — Ну я же стала русалкой, хотя и была человеком.       — Почему ты не говорила об этом? — хмурится Киллиан.       — Потому что это довольно очевидно: я не говорю на русалочьем, но при этом спокойно могу общаться с тобой, — напоминает она.       — Расскажешь об этом?       — Нет, конечно, — фыркает Эмма, и он спокойно кивает, будто и не сомневался в её ответе.       — Тогда расскажи, что интересного здесь.       — Кроме того, что это место никогда не меняется? — вскидывает брови она.       — Что-нибудь менее очевидное, — улыбается Киллиан.       Это тяжело. Действительно тяжело рассказывать о чём-то, на что ты никогда прежде не обращала внимания, но ведь она действительно посмотрела весь этот мир, в отличие от Киллиана. И она рассказывает о разных островах. О том, что порос густыми джунглями, где между лиан и восковых листьев прячутся крошки-феи. О скалистом обрыве, на котором живут трусливые саламандры. О племени воителей на севере и затворниках на юге, о цветочном королевстве — и о стае русалок, за которой никак не угнаться.       — Здесь столько всего, а я не могу покинуть остров, — с сожалением произносит Киллиан, когда Эмма умолкает.       — Тогда тебе повезло, что я нашла тебя. Я бывала здесь несколько раз, но никогда раньше тебя не видела.       — Мой счастливый случай? — усмехается Киллиан.       — Тебе виднее. Но для меня разговаривать с кем-то здесь очень необычно.       — Значит, и я твой счастливый случай?       Эмма укоризненно смотрит на него и качает головой, а он смеётся. Ей нравится, как он смеётся: отчего-то сразу кажется, что они знакомы сотню лет, а проклятия никакого не существует. Что всё нормально. Хотя до нормальности здесь, конечно, ой как далеко.       Ощущения разрывают пополам.       — Почему ты подарил мне именно жёлтую лилию? — спрашивает она в попытке перевести тему, разглаживая пальцами лепестки.       — Сегодня приглянулась она, — легко отвечает Киллиан, — завтра, может быть, что-нибудь другое. Посмотрим.       Он выглядит расслабленным, сидя на песке и разглядывая Эмму. Так, будто он готов провести так всю жизнь. Правда, особых вариантов у него и нет, раз уж он не может покинуть остров. Как и у неё: не приплывать сюда вряд ли получится. Впервые за двадцать восемь лет с ней кто-то заговорил, впервые за всю свою жизнь она завела друга. Хотя у неё, кажется, были друзья и раньше...       А может, и нет.

* * *

      Воспоминаний о прошлой жизни с каждым днём всё больше: Киллиан будит человечность. Эмма впервые думает, что перестала испытывать эмоции не потому, что в этом была суть проклятия, а потому что запретила себе сама — чтобы не испытывать боли. Чтобы не скучать по родителям и ни о чём не жалеть. Просто жить, делая вид, что всё в порядке, что нужно подождать не пару десятков лет, а пару дней, и тогда всё разрешится.       Спасительная ложь самой себе.       Она двадцать восемь лет не видела родителей. Понятия не имеет, что происходит в её королевстве: остановилось время или всё идёт своим чередом? Больше всего она надеется, что остановилось. Что ни мама, ни папа не живут все эти годы в надежде, что она войдёт в высокие двери.       Эмма вспоминает в деталях свой последний день дома. Злорадство на лице ведьмы, обнажённый меч в папиной руке, мамин страх, граничащий с ужасом. Они не могли пошевелиться и были обречены вслушиваться в слова ведьмы, не в силах ничего сделать. Её родители, защитники слабых и обиженных, не сумели защитить собственную дочь. А Эмма просто не верила в реальность происходящего, не воспринимала угрозы всерьёз. Не думала, что отвергнутый жених настолько оскорблён, — или надеялась, что он вступится за неё перед матерью. Но он даже не появился. В тот момент она нисколько не сомневалась в правильности своего «нет».       Не сомневается и сейчас, но тоска по родителям становится всё сильнее.       Разговаривать ей сегодня совсем не хочется, поэтому она молчит. Смотрит на Киллиана, который не может оторвать взгляда от лежащего на воде резного листа, и молчит. С ним не страшно. Он заперт на острове и не собирается сдаваться, а перед ней целый мир. Пустой и одинокий, но мир.       Киллиан тянется за листком и кладёт его на свою ладонь. Разглядывает, будто прежде никогда не видел, гладит края и рассеянно улыбается. И Эмма хотела бы спросить, что же он там видит, но не спрашивает. Вместо этого соскальзывает с камня и подплывает ближе к Киллиану, замирая напротив.       Вода в бухте очень спокойная.       Он бросает на Эмму один взгляд, бросает второй и третий, но она на них не реагирует. У неё в голове её первый бал: мама надевает ей на голову тиару, а папа ведёт в первом танце. Как же давно это было. Если у Эммы появились за это время брат или сестра, то королевство стало свидетелем уже не только их первого бала, но и даже, пожалуй, свадьбы. И рождения детей.       — Эй, — мягко зовёт Киллиан, и она поднимает взгляд, — что случилось?       — К сожалению или к счастью, ничего, — откликается Эмма. — Ну, не считая того, что собеседник из меня сегодня не очень.       — Можем и помолчать. До твоего появления здесь я и так вёл такую жизнь, будто дал обет молчания. Ненадолго сделаю вид, будто всё по-старому. Говорят, помолчать иногда полезно.       — Кто говорит?       — Не знаю, слышал где-то.       Киллиан переворачивает ладонь, и лист падает в воду. Задерживается ненадолго на поверхности, но через пару мгновений тонет и аккуратно ложится на каменистое дно.       — Чем он тебя так привлёк?       — У тебя глаза такого же цвета, — одновременно с ней говорит Киллиан, и она сводит брови.       — Что?       — У тебя зелёные глаза. Я думал, что серые, но сегодня вижу: нет. Зелёные. Как грозовая туча.       — Ты только что сравнил их с листком.       — Банально, — отмахивается Киллиан. — Готов поспорить, что с тучей их ещё никто не сравнивал.       — Да, таких странных комплиментов я ещё не слышала.       — Это и не комплимент. Я просто констатировал факт.       У него тоже красивые глаза. И тоже похожи на небо, только не на грозовое, а на весеннее, будто только что умытое дождём. Пасмурное, но чистое. Высокое.       Давай, Эмма, только влюбиться тебе и не хватает в этом мире для полноты картины. Тем более что воспевать тебя явно никто не собирается. Совсем по эмоциям истосковалась, видимо.       — У меня был брат, — неожиданно говорит Киллиан. — В том мире, старший. Он меня воспитал, когда отца не стало. Поставил на ноги, взял служить в королевский флот. Погиб на службе, и я стал капитаном его судна.       — И ты... — Она умолкает, пытаясь подобрать нужное слово. — Ты остался один?       — Почти женился. Она тоже погибла.       — Ох... — совсем теряется Эмма. — Мне очень жаль.       — Я долго был один. Так что годом больше, или десятилетием, или столетием — роли не играет.       — Столетием?.. — эхом повторяет она.       — Не знаю, — тут же отступает он, — я не считаю. Просто вынашивал план мести.       — Кому?       — Тому, кто её убил.       — Ты ещё её любишь? — после паузы спрашивает Эмма.       — Я люблю воспоминания о ней, — поправляет Киллиан. — Это другое. Чувства пережил пару дней назад.       — Пару дней с учётом того, что здесь каждый день — сегодня?       Он неопределённо ведёт плечами, а Эмма не знает, что ему сказать и как реагировать. Она испугалась, подумав поначалу, что он говорит о ней, что это она помогла ему пережить прежнюю боль, но Киллиан странно считает время здесь. Может, и логично, но странно. Не так, как она. Поэтому вопросов она не задаёт, вместо этого смотрит на задумчивого Киллиана, а потом встряхивает в его сторону хвостом.       Кажется, таким удивлённым она его ещё не видела, и это как-то... воодушевляет. Словно она только что впервые вдохнула полной грудью.       — Ты окатила меня с головы до ног! — обвиняюще заявляет он.       — Не преувеличивай. С головы до ног — это вот так.       Эмма не уверена, что стоило демонстрировать, но Киллиан смеётся. А ей нравится, когда он смеётся. В конце концов, они же друзья, ведь так?

* * *

      На следующий день она дарит ему фляжку, найденную в наполовину сгнивших внутренностях давно затонувшего корабля, — обросшую илом и кораллами, с намертво завинченной пробкой, попытки открыть которую Эмма бросает почти сразу. Она лишь заботливо счищает с корпуса всё лишнее, а потом с удовольствием рассматривает витые узоры. Красивая фляжка. Киллиану должна понравиться.       — А ты не особенно занятой парень, да? — выкрикивает она, выныривая из воды метров за десять до берега, и он поднимает руку в приветственном жесте.       — Сказал бы я тебе, сколько лет назад меня ещё можно было назвать парнем, но это будет выглядеть как призыв уважать старость.       — Ты пытаешься меня напугать? — притворно ахает Эмма.       — Русалки вроде не из пугливых?       — Ты забываешь, что я не всегда была русалкой.       — А ты забываешь, что я заперт на небольшом острове, и заняться мне здесь абсолютно нечем. Просиживаю штаны на берегу, жду одну русалку и смотрю в небо. Сегодня оно какое-то невероятное.       — У тебя всё невероятное. Я начинаю подозревать, что ты здесь максимум неделю.       — Увы, много больше, Эмма, — хмыкает он и, поднявшись, предлагает: — Встретимся в бухте?       Она соглашается, и пару минут спустя они уже снова сидят друг напротив друга. Он хитро смотрит на неё, а она волнуется, не зная, как преподнести фляжку.       — У меня для тебя кое-что есть, — наконец решается она, и Киллиан смотрит на неё заинтригованно.       — Любопытно.       — Здесь много затонувших кораблей. Под разными флагами, некоторые даже ещё узнаваемы. И из разных миров, не только отсюда.       — Та-а-ак...       — Я нашла на одном фляжку. Случайно, — добавляет она. — Подумала, что тебе может понравиться.       Эмма протягивает ему подарок и сразу же прячет руки, чтобы Киллиан не увидел, как они дрожат. Не то чтобы ей никогда не приходилось дарить подарки... Хотя вообще-то так и есть — родители не в счёт.       — Капитанская фляжка, — говорит Киллиан, вертя её в руках.       — С чего ты взял?       — У команды всегда попроще, — поясняет он и вынимает из кармана свою фляжку: — Вроде этой. У моего брата была капитанская. Спасибо, — так искренне благодарит он, что Эмма смущается. — Конечно, когда такую флягу дарует король, это невероятная честь, но...       — Я принцесса, — быстро проговаривает Эмма.       — Что? — запинается он.       — Я была принцессой... — исправляется она, — тогда. Так что если так будет приятнее, то можешь считать, что фляжку тебе даровала королевская семья за особые заслуги перед королевством. Хотя это странный подарок за заслуги.       — Нет, я... Прости, Эмма, — морщится он, — я ничего такого не имел в виду. Спасибо. Как бы ты мне её ни дарила, как Эмма или как её королевское высочество, спасибо.       — Пожалуйста, — улыбается она.       Руки трястись, кажется, перестают, да и в целом Эмма чувствует себя легче. И стоило так волноваться? Это же всего лишь фляжка.       Киллиан пытается её открыть, и со второй попытки та наконец поддаётся.       — Ром? — восклицает Киллиан, принюхиваясь, и поднимает на Эмму лукавый взгляд: — Ты зачем-то собралась меня споить. И это не вопрос, — повышает голос он, не давая ей ответить.       — Конечно, — ухмыляется она, — сначала я тебя спою, а потом мы перейдём на воду. Я на солёную, ты на пресную.       — Вы слишком жестоки, ваше высочество.       — Не надо меня так называть, — негромко просит Эмма. — Я даже не знаю, что происходит в моём королевстве, пока я здесь. Существует ли оно или его кто-то завоевал. Или заколдовал.       — А что ты оставила там? — так же тихо спрашивает Киллиан.       — Родителей.       — А муж?..       — Жених, — поправляет Эмма, — если его можно так назвать. Он сделал мне предложение, я ему отказала, а его мать оказалась ведьмой, и вот я здесь.       — За отказ выйти замуж? — уточняет Киллиан.       — Ага.       — И как он отреагировал на то, что сделала его мать?       — Не знаю, в тот вечер, когда она отправила меня сюда, его не было.       — А твои родители?       — Мама плакала. Папа меч сжимал так, что пальцы побелели. Но они были обездвижены, — сухо отвечает Эмма. — Мы можем перестать об этом говорить? Пожалуйста.       — Да, — спохватывается Киллиан, — извини.       Они долго молчат, изредка перебрасываясь какими-то ерундовыми фразами, но никто не уходит. Эмме комфортно рядом с ним. Впервые за годы в этом мире у неё ощущение, что она дома. И нет, конечно, она соскучилась по родителям, конечно, этот мир не стал домом вместо родительского, просто... просто так легче. Когда не нужно врать самой себе, что не чувствуешь. Когда можно быть собой. Да, с хвостом, но собой. У всех свои недостатки.       Очередной закат не отличается от предыдущих, но Эмме он кажется совсем другим. На этот раз — родным.       Небо на западе становится всё темнее, загораются первые звёзды. Красиво. Очень спокойно. Впервые за долгие годы ощущение, что всё так, как и должно быть. Почему должно быть так, что она живёт вдали от семьи почти тридцать лет, она не знает, но пускай. И нет, она не сдалась. Она верит.       — Небо такое синее, — шепчет Киллиан по левую руку от неё, и она кивает.       Синее. Эмма никогда в жизни не видела такого глубокого синего цвета.       — Мы засиделись сегодня, — тихо замечает она, поворачиваясь к Киллиану.       — Мы никуда не спешим, — едва заметно улыбается он и придвигается поближе. — Можно вопрос?       — Конечно.       — Какого цвета у тебя чешуя и хвост?       — А ты не видишь?       — Ночью нет, уж извини. А днём ты всегда в воде, да ещё и на солнце, — оправдывается он. — Попробуй различить цвет, глядя на что-то, что переливается всеми цветами радуги!       — Так ты видишь меня во всех цветах радуги? — улыбается Эмма.       — А должен?.. — подталкивает он.       — В фиолетовом. И хвост, и чешуя — фиолетовые, — вздыхает она. — Ненавижу этот цвет.       — Зря. Думаю, он тебе к лицу.       — Ты не видел меня в других, — лукаво замечает она. — Я всегда любила красный.       — Боишься чувств? — вдруг спрашивает Киллиан, и Эмма каменеет.       — Что?       — Красный цвет для тех, кто боится чувствовать, — медленно поясняет он. — Кому нужна броня, чтобы прятаться от мира.       — Те, кто хочет спрятаться от мира, выбирают чёрный цвет, — сухо откликается она.       — Чёрный цвет не выбирают, — качает головой Киллиан, и Эмма смотрит на него непонимающе.       — Что?       — Чёрный цвет — это отсутствие выбора. И я понимаю это только сейчас. В прошлой жизни всегда думал, что выбираю чёрный цвет сам. Черный цвет, тьму в душе. Но я ошибался.       — Тьму в душе? — почти шёпотом переспрашивает Эмма, наблюдая, как Киллиан распаляется с каждым словом.       — И в сердце, — кивает он. — У меня чёрное сердце.       — Зачем ты так говоришь?       — Потому что так и есть, и тебе стоит это знать.       — Неважно, каким было твоё сердце до попадания сюда, ясно? — шипит Эмма, приближаясь к нему почти вплотную. — Неважно, что было до. Здесь новая жизнь. Здесь всё по-другому. Просто считай это шансом.       — Поздновато для шансов.       Эмма злится. Злится на него так, как не злилась ещё ни разу. Как он смеет сдаваться, как смеет говорить о том, что что-то может быть поздно?! В этом мире, где не существует ничего, кроме сегодня, не может быть поздно.       — Давай увидимся завтра? — предлагает она, делая невероятное усилие над собой, чтобы не сорваться. — И ты увидишь, что не поздно.       — Завтра я тебя уже не увижу, — с горечью — Эмме кажется, что именно с горечью — отвечает Киллиан.       — Избавиться от меня не так просто, как ты думаешь, — пытается улыбнуться она.       Не выходит.       — Гораздо проще, чем думаешь ты.       Эмма чувствует себя обречённой впервые за двадцать восемь лет. Но находит в себе силы негромко попрощаться уверенным «до завтра».

* * *

      Она не может заставить себя вернуться: слишком расстроена и зла. Не то на Киллиана, не то на себя. Почему он решил, что для неё такое важное значение имеет, есть в его сердце тьма или нет? Но ведь сейчас она злится на него, выходит, всё-таки имеет? Или за что она злится? За то, что он влез ей в душу и попал точно в цель? «Красный цвет для тех, кто боится чувствовать», — вспоминает она.       Она же правда боится. Всегда боялась.       Солнце клонится к закату, завершая день, когда она обещала увидеться с Киллианом. Незаметный день. Она настолько запуталась в себе, что не уследила за временем? И он, конечно, теперь думает, что чертовски прав. Смотрел весь день на жёлтую солнечную корону на голубом небе, и...       Эмма вдруг замирает на месте, не в силах шевельнуться. «Закат сегодня особенно красный», оранжевые утки, жёлтая лилия, «так у тебя зелёные глаза», голубое небо, синее небо... Он называл ей по цвету каждый день, после синего должен быть...       Фиолетовый?!       У Эммы в голове гудит от информации, которая вдруг разложилась по полочкам, и она судорожно ищет в небе луну. Она красная, отражает уже зашедшее солнце, но...       Эмма просто надеется на то, что Киллиан ещё не ушёл в дом, потому что тогда ждать его придётся до утра, и останавливается неподалёку, чтобы перевести дух. Ей кажется или она действительно видит его затылок в бухте?       Не кажется: Киллиан вздрагивает, когда она хлопает хвостом по воде, но она не обращает на это внимания. Подплывает к нему и дрожащим голосом спрашивает:       — Сегодня фиолетовый, да? Как... как мои хвост и чешуя?       — Мне жаль, Эмма, — отвечает он и поворачивается к ней, но смотрит куда-то сквозь. — Правда очень жаль.       — Какой цвет, Киллиан? — почти умоляет она.       — Чёрный, — обрубает он. — Сегодня, завтра, каждый следующий день — чёрный.       — Почему? — выдыхает она.       — Эмма...       — Рассказывай, — требует она.       Он сомневается, Эмма видит, но молчит. И не произнесёт больше ни слова, пока он не объяснит ей, что происходит.       Киллиан это понимает, видимо.       — Та женщина, с которой я был, — начинает он, — она была женой тёмного мага. И он остался очень недоволен тем, что она сбежала со мной. Её он убил, вырвал ей сердце, а меня проклял.       — Как?       — Чем больше разрасталось в моём сердце пламя мести, тем меньше я замечал окружающее. Он сказал, что окружающий мир начнёт возвращаться постепенно, но я пойму, когда это произойдёт. И у меня будет выбор: либо продолжить жить с местью в сердце, в одиночестве, либо вообще без окружающего мира, но с надеждой.       — Что это значит? — торопит Эмма.       У неё всё внутри дрожит так, что уже должно было сотню раз перемешаться.       — Я был одержим местью и не сразу заметил это: из моей жизни исчезли цвета. Все, кроме чёрного и белого. Всё стало серым — люди, предметы, я сам. Это сводило меня с ума, и в итоге я выменял у феи боб, который привёл меня сюда. Здесь не было никого, кто мешал бы мне сконцентрироваться на мести, а других вариантов у меня всё равно не оставалось, раз моя жизнь уже лишилась красок. Я провёл здесь больше двухсот лет.       Эмма всхлипывает, услышав цифру, и мгновенно прижимает руки ко рту. Двести лет? А она считала, что это она провела здесь много времени?!       — Потом появилась ты, и первое, что я увидел, — это солнце. Алый закат. Он отражался у тебя в глазах, отражался от чешуи, и ты была... такой волшебной, такой вдохновлённой, что я не сразу вспомнил о проклятии. Если быть точным, то только на следующий день, когда над моим домом пролетели огари. И у меня был выбор, конечно, он был, но Тёмный знал меня слишком хорошо, чтобы понять, что я выберу. Он изощрённо от меня избавился.       — Ты ослеп? — спрашивает она, уже прекрасно зная ответ.       — Пустота вокруг, — пожимает плечами он, — как он и обещал. Сейчас эта пустота заполнена тобой, и это не страшно, правда. Совсем не страшно. Да и одному не будет. Я отлично знаю этот остров и могу ходить по нему и вслепую.       — Но ты мог остаться зрячим...       — Отказавшись от тебя. Нет. Я хочу только извиниться за вчерашний день, тогда я ещё не знал, чего мне ждать, и нервничал...       — «Когда откроются любви врата, что безвозмездно сердцем принята», — вслух повторяет она крутящуюся в голове фразу. — Речь не обо мне. Киллиан, речь была не обо мне!       — О чём ты?       — Моё проклятие, — нетерпеливо поясняет она. — Речь не о том, что я безвозмездно приняла любовь: её принял ты, пожертвовав всем, что у тебя осталось! И фиолетовая луна... не она должна привести того, кого я полюблю.       — Может быть, ты объяснишь? — снова пытается Киллиан.       — «Тогда проклятье полностью падёт», — быстро произносит Эмма и прижимается к его губам.       У него колючий подбородок, тёплые мягкие губы и сильные руки, которые мгновенно обхватывают за плечи. Эмма целует так, будто от этого зависит её жизнь, и Киллиан отвечает так же. Она зависит, зависит! И сейчас Эмме плевать на то, падёт её проклятие или нет: если она всё правильно поняла, ключ — это Киллиан. Цвета должны замкнуться на нём.       Она чувствует солёный привкус слёз на языке, но оторваться от губ Киллиана выше её сил. Нет, не сейчас. Она будет целовать его до тех пор, пока всё не вернётся на круги своя, а оно должно, обязано вернуться!       Она отстраняется, упираясь ладонями ему в грудь, и боится открыть глаза. Просто не сможет увидеть взгляд насквозь.       — Что ты там говорила о фиолетовой луне? — спрашивает у уха Киллиан, и она решается.       Всё вокруг залито лиловым цветом. Фиолетовые небо и луна, море и камни, хвост и...       Нет никакого хвоста.       Эмма часто дышит и переводит взгляд с собственных ног — ног! — на Киллиана и обратно. Не может совладать со слезами и дрожащими губами, чувствует только, как он крепче прижимает её к себе. Её, Эмму. Не русалку.       — Покинуть этот мир мы сможем, думаю, когда зайдёт луна, — шепчет Киллиан, успокаивающе гладя её по голове и спине, — а пока, может, пойдём домой?       Она часто кивает с и его помощью встаёт на дно. Делает один шаг, второй, третий — чувствует под ногами камни и песок. Так страшно, но как же много.       На берегу они останавливаются, и Эмма зарывается ногами поглубже. Всё ещё боится отпустить Киллиана, но ей так хорошо в его объятиях. Она делает шаг вперёд и, замерев перед Киллианом, запрокидывает голову и приподнимается на носочки.       — Спасибо, — благодарит с чувством.       — Спасибо, — эхом отзывается он.       Его поцелуй дороже времени.