883

Позже Чонгук признаётся Юнги, что единственное, о чём он жалеет - что нашёл Мина слишком поздно. Юнги никогда не признаётся, что на самом деле мечтает проснуться и понять, что никогда не знал Чон Чонгука. Но Юнги открывает глаза, поворачивает голову вправо и видит беспокойное даже во сне лицо, ощущает неестественный жар от кожи, и у него болит под рёбрами, хотя должно быть наоборот. Юнги кривится – ему мерзко от самого себя – отворачивается, пытается поверить, что всё будет хорошо. Но у Чонгука в момент их первой встречи в запасе было только два с половиной года, а Юнги знает Чона уже восемьсот пятьдесят два дня. Чонгуку плохо. И Юнги знает это. Знает, что Чонгук глотает кровь, сочащуюся с дёсен. Знает, что руки постоянно сводит судорогой. Знает, что вновь и вновь появляющиеся синие пятна на худом теле – это последствия «нарушений свертывания крови». Знает, что Чонгук не помнит, когда последний раз ел с аппетитом, а не потому что надо. У Чонгука синяки под глазами, кости выпирают, живот впалый. В глазах – море сожаления и немого «прости». Чонгук едет на лифте на второй этаж, потому что сил не хватает даже на это. Чонгук ненавидит больницы. Ненавидит себя, потому что у него лейкемия и Юнги. У Юнги пачка тяжёлых сигарет, заварной кофе, отчаяние во взгляде и животный страх. Юнги хочет закричать – ему больно – но он смотрит в глаза Чонгука и останавливается. Юнги курит, Юнги пьёт, Юнги давно не пугает возможность диагноза. Потому что с ним на смятых простынях спит Чонгук, и у Юнги отчаяние во вздохах. Юнги ненавидит часы и ненавидит даты. Потому что каждая из них может стать последней. Юнги истошно пытается не замечать смену погоды за окном, но уже май, а Чонгук не доживет до своего дня рождения. И Юнги хочет верить в это «всё образуется», но Чон умирает на глазах, а Юнги в душе. Чонгук хочет сказать, что Юнги зря вообще с ним связался. Но Юнги плохо, а Чонгук понимает, что уже слишком поздно, чтобы Юнги смог просто уйти. Юнги и сам хочет сбежать – ему страшно – и Юнги никогда не хочет узнать, каково жить без Чонгука. Но Юнги смотрит на календарь. Но Юнги смотрит в окно. Но Юнги проживает еще один день. И Юнги боится проснуться и не почувствовать жар чужой кожи. Потому что у Чонгука лейкемия, и его нормальная температура давно перестала быть тридцать шесть и шесть. И потому что Чонгук может прижать его к себе вечером, мазнуть мокро губами за ухом, а на утро даже не успеть сказать последнее «прости». Юнги пытается кричать, что это несправедливо. Что всё должно быть иначе. Что это нечестно. Что он хотел выйти в семьдесят из спальни на кухню, прижаться к Чонгуку, а он бы взял его маленькую ладошку в свои тёплые пальцы. Но они уже полгода назад заверили последний вариант завещания, но они уже тысячу раз не успели, но Чонгук уже поверить не может, что когда-то у него были каштановые волосы. Юнги хочет сказать, что любит – знает, что потом пожалеет, что не успел – но у Юнги в горле всё перехватывает. Но Юнги пытается перестать смотреть на стрелку часов. Но Юнги пытается отыскать в глазах врача что-то схожее с надеждой. Но там только заученное «очень жаль» и неумолимо сокращающееся время, которое у них есть. У Юнги уже, кажется, ничего нет. Чонгук держит тонкие пальцы Юнги в своих ладонях – горячих – и прижимает к груди, целует в макушку, позволяет себя ненавидеть, но знает, что его только любят. Чонгук пытается оставить после себя что-то, кроме боли и пустоты. И Чонгук держит хрупкое тело – у самого сил ни на что уже нет – и отпускает. Потому что его кладут в больницу. Потому что у него кислородная маска должна быть теперь двадцать четыре на семь. Потому что иначе Юнги не уйдёт. Но Юнги всё равно не уходит. Только смотрит своими невыносимыми глазами. Шепчет что-то о том, что любит, что не хочет верить. Но Чонгук замечает, что Юнги давно уже забыл вечное «всё будет хорошо». И Чон понимает, что когда он умрёт, Юнги будет в разы хуже, чем ему на протяжении последних пяти лет. Юнги думает, что восемьсот семьдесят дней – это довольно долго. Юнги знает, что восемьсот восемьдесят три дня – это чертовски мало.