MEINE

Они за дверью. Кожей чувствую их сочащееся сочувствие, что чёрной дымкой проникает через яркую щель над полом. Темнота вокруг меня, во мне, я готова ей блевать, лишь бы больше не дышать этим тяжёлым воздухом. Дышать миром, где больше не существует его. Тётушка, дядя, ещё несколько родственников — завтра уезжают. Приходится. Тогда они перестанут хранить моё судорожное дыхание. Моя жизнь остановилась, когда у всех остальных продолжается. Они вынуждены двигаться дальше, оставив меня позади — в той бездне, с которой нет желания выбираться. На это просто нет сил. Я сижу в углу нашей с мужем кровати, обвив руками колени и слегка покачиваясь туда-сюда. С мужем. В недавно купленном загородном доме мы бывали крайне редко, поэтому я здесь. Здесь не так больно, но я чувствую его запах в своих лёгких, он впитался в мою кожу, в кости. Я сама состою из этого запаха свежего океана и хвои после летнего дождя. Его прах развеяли над гладью воды несколько дней назад. Но одна его частичка продолжает жить после судьбоносного решения — уйти. Глупый придурок. Я осталась одна. Горло снова сжимает спазмом и я падаю с кровати, чтобы иметь возможность дрожащими пальцами схватиться за пластиковую ручку и распахнуть настежь окно. Порыв ветра в лицо, на кожу попадают брызги с начинающего бушевать штормом моря. Сумерки сгустились сизыми, тяжёлыми тучами, нагнетая и так застывшую в боли атмосферу. Нечёсаные, спутанные волосы лезут в глаза, они отгораживают меня занавесой, закрывают коконом и на секунду мне становится лучше. Я не хочу слышать, как кто-то тихо скребётся об нашу дверь. Я хочу остаться одной в этом потемневшем мире, наполненном ядовитыми воспоминаниями. — Не спишь? Свекровь. Осторожные, тихие шаги, будто я от любого лишнего звука могу рассыпаться. Это не имеет никакого смысла. Разве они не знают, что внутри меня руины? — Всё в порядке? Может, успокоительные? — миссис Пак заботится обо мне, словно не её сын покинул этот бренный мир. Она сама накачана сильными антидепрессантами по самые не балуй. Но у неё есть смысл двигаться дальше. Ради того в ком бьётся его сердце. Я запоздало мотнула головой, ведь ещё не знала зачем женщина выводит меня из четырёх стен. Свекровь мягко обнимает за плечи, ведя по тускло освещённому коридору к гостиной. Сердце обхватывает жар панической атаки и я судорожно цепляюсь за висящие на шее золотые кольца. Разум заполняет только одна мысль: у Пак Джимина были её неимоверно мягкие и тёплые руки. Диван, как спасение. Ноги подгибаются сразу же. Желание двигаться пропадает моментально. Это впервые, когда я вышла из комнаты после похорон. Мне суют воду, таблетки. Задыхаюсь от вида фотографии на журнальном столике. — Уберите, — сипит моя тётушка. И на керамическую рамку опускается плавная в движении ладонь. Я перестаю пытаться впустить в себя кислород. Тело коченеет под смолянистым взглядом. Под медовым взглядом его глаз. И, возможно, я кричу его имя. Впиваюсь ногтями в кожу. — Джимин, Джимин! Но это не может быть им, потому что чужие руки меня не обнимают. Не целует в макушку. Только сердце загнанно бьётся под моим ухом в широкой груди. Вспыхнувшая реальность, пронизывает меня многовольтным током по позвоночнику. Вижу, как окружающих пугает моя агония. Вижу их страх в глазах. Сумасшествие вновь подобралось, разламывая все ведомые и нет преграды. Я не могу дышать без него. Когда Джи брал меня за руку, он не предупреждал, что отберёт у меня кислород снова. Он вылечил и убил меня — снова. — Милая, пожалуйста… — Из глаз свекрови катятся слёзы градом. Под ними я промокаю насквозь. — Это не Джимин. Дрожь единственное, что я чувствую и понимаю. Я перестаю так крепко обнимать твёрдое мужское тело. Такое знакомое тело. Сквозь пелену, я снова хочу заглянуть этому человеку в глаза, убедится, что это он. Ведь это ОН! Но я не могу. Холодная ладонь прижимается к затылку и я не могу отстраниться. Я не могу отстраниться! Он слишком сильно прижимает к себе, обхватывая маленькое тельце в стальные объятия. — Отпусти меня! — Я рвусь в судорогах, но никто не торопится помочь. Горло саднит от собственного голоса, разрывает ржавыми лезвиями связок. — Отпусти меня! Ненавижу! И одно лишь моё имя на его устах шёпотом. Лишь оно позволяет провалиться в так желанную сейчас темноту. — Инна. Выдох. POV Пак Чимин Утреннее солнце здесь — на краю земли — совсем другое. Смотря на сереющее море, ополаскивающей грязный песок, можно подумать, что именно здесь и есть тот самый край. В эту ночь я не спал, а в голове всё время звучал её крик, когда она называла меня чужим именем. Девушка, то хваталась за мою одежду, отчаянно обнимала, а потом грубо била куда попадётся. Я понимал её боль. Чувствовал как сжимается сердце. И становилось ещё больнее от понимания, что там в груди совсем чужое. Сердце моего брата. Солнце. Я поднимаю на него взгляд, и яро ненавижу эту осень, ведь солнце будто погибает вместе со всей окружающей природой. Оно тускнело с каждым днём всё больше, загоняя меня в тупик собственной депрессии. А по сути, мне бы быть счастливым нужно. Ещё несколько недель назад я умирал. И когда я впадал в кому — я ждал этого. Только я не знал, что Джимин решит отобрать у меня спасительное забвение. С самого детства слабое сердце и слишком большие амбиции. Джи частенько шутил на тему нашего обмена самым важным. Я лучше учился, имел кучу талантов. И имел свойства часто попадать в больницы, когда брат со своей компанией запугивал малолеток и отбирал деньги. Ругать его было бесполезно, он начинал беситься ещё больше. Порой мы ругались. Очень сильно ругались — до драк и поломанного носа — до очередного моего залёта в пропитанные лекарственными препаратами и отчаянием стены. Никому не сказал. Удивительно, как Джимин смог покинуть так сильно любимую жену. Он оставил мне видеосообщение, о котором я не хочу думать. Но из-за которого я здесь. Я начинаю мёрзнуть, сидя на влажном после ночного ливня крыльце и полностью распахнув входные двери. В них свободно попадает ветер, шевеля занавески и занося в помещение шум мягкого прибоя. Из-за этого шуршания я и не расслышал едва различимые шажки по деревянному полу. В доме не осталось никого кроме нас. Все родственники уехали в город два часа назад, оставляя двух молодых людей справляться со своим горем самостоятельно. Я должен был присмотреть за ней. Поворачиваю голову вбок и встречаюсь с потерянным, но крайне удручённым взглядом Инны. Она очень похудела с нашей последней встречи. С того дня, когда я отдал её брату. Я приезжал поздравить их со свадьбой три года назад. И от воспоминаний у меня начинают лопаться капилляры в голове. Инна уже не та милая и весёлая девушка, с наивным блеском в глазах. Нас всех что-то сломало. — Тебя что-то беспокоит? Нужно что-нибудь? — обеспокоенно спрашиваю я, поднимаясь на затёкшие ноги. Я всё ещё во вчерашней одежде: в старых тёмных джинсах и лёгком свитере. Нужно будет и о себе немного побеспокоиться и хотя бы пойти и принять душ. Инна хмурится и молча вглядывается в моё лицо будто это весь её смысл существования. Дыхание перехватывает от этого пронизывающего взгляда. Она молчит, а мне хочется просто дышать. Хочется разорвать это неловкое напряжение между нами. Только это невозможно, как и невозможно вернуть нашего любимого человека.  — Всё в порядке? Мой шаг вперёд. Её назад. Взгляд опускается на мою грудь и я прекрасно знаю о чём она думает. Я разрешаю ей это делать, переживая в своей глубине души сомнения. Она любила его. Но теперь вся её любовь во мне и моё горячее сердце, гоняющее по венам лаву, тоже любило Инну. У меня есть страх, что и это сердце не выдержит таких чувств. — Мне холодно, — говорит девушка осипшим голосом, отчего меня начинает колотить. И всё что я делаю это отворачиваюсь и медленно прикрываю дверь, отрезая нас от спасительного кислорода. Вмиг становится душно и я, прижавшись лбом к шершавой поверхности, стараюсь дышать глубже. В доме становится темно из-за пасмурной погоды, а свет так никто и не включал. Но ей холодно. Когда я оборачиваюсь, то умираю тысячу раз за секунду. Моё дыхание отталкивается от её. Она настолько близко, что я чувствую запах душистого мыла из трав, которое она так часто любила использовать. Впалые щёки, потухшие карие глаза. Мне больно на неё смотреть. Именно поэтому я опускаю взгляд и смотрю на то, как невесомо колышется подол её белой сорочки. Выдох-вдох. Я должен что-то сказать, а не позволять искать в себе моего близкого родственника. — Он так похож на тебя, — шёпот Инны скользит по чувствительной шее и я сглатываю собравшуюся во рту вязкую слюну. Нежные пальцы ведут по моим скулам и приподнимают голову. Девушка заставляет посмотреть на неё. Он так похож на тебя. Он на меня — не я на него… Ты должна говорить по-другому! Я его младше на целых два года и мы не так уж с ним и похожи. — Инна, не надо, — также тихо произношу я, отстраняя бледные руки от своего лица. Только она не отходит. Придвигается ещё ближе. Между нами считанные миллиметры, сводящие меня с ума. Я прекрасно помнил её страсть в любви и полную самоотдачу. Как от прикосновений Инны все нервные окончания оголяются. Я был её первым мужчиной. Но она уже не принадлежала мне. И никогда не будет принадлежать. — Что ты делаешь? — я срываюсь на хрип, иначе не мог бы контролировать голос. Инна опускает свои руки мне на талию и пробирается ладонями под кофту. Я столкнулся с айсбергом в её руках. Лёд проскользнул по груди. Виски отчаянно пульсируют и не дают сориентироваться в ситуации. Я потерялся во времени, пока до моих ушей доносился ответ, выбивающий почву из-под ног. — Я хочу послушать. И она резко сдёргивает с меня свитер. Обнажённую кожу касается сквозняк — от этого по предплечьям бегут мурашки. Не от её пристального взгляда. Инна прижимается щекой ровно над сердцем, а мне чудится, что оно вот-вот раздробит рёбра и выпрыгнет наружу. Руки девушки обхватывают торс. Качнувшись, я врезаюсь в стену. Закрываются глаза, ресницы подрагивают в такт сердцебиению. Инна сходит с ума и толкает меня в обрыв. Я онемел. Я забыл обо всём на свете. Каждый со своей болью пытается справиться как может. А она цепляется за меня. Если это продлится хоть ещё мгновение, то будем барахтаться в этой бездне вместе. Я не могу допустить этого. — Инна, — мой голос открывает её глаза. — Это всё тот же я. — Тот же ты, — повторяет она эхом. А потом она завязывает на моей шее петлю. Снова приближает лицо к моей груди и проводит по ней губами. Целует. Контраст холодной кожи с её горячими губами… — Инна, приди в себя! Не могу. Не могу. Не могу это терпеть! Меня словно пронзили тысячью клинками. Брат, ты жесток. Ты заставил мучиться всех своих близких людей. Но ещё ты заставляешь гореть в огне нас. Я не знал кто был третьим лишним из нас тогда. Но сейчас я готов снова пережить весь ад в больнице и впасть в кому, только чтобы не чувствовать это. Мне тошно из-за того, что она любит тебя через меня. От моего крика, Инна вздрагивает, а её зрачки расширяются с размера вселенной. Только прошу, не дай мне утонуть в них. Ещё один судорожный вздох и я оседаю на пол, потому что меня просто некому держать. Опустив голову на колени и вцепившись пальцами в волосы, я весь дрожу от звука громко захлопнувшейся двери в спальню. В их с Джимином спальню. Как же я ненавижу тебя, брат. Ты всю жизнь кидал мне подачки. И эта была самой жестокой.