День, когда цветет миндаль

Когда там, на стыке, где кончаются приземистые дома торгового квартала и начинаются бесчисленные ячменные поля, цветет одинокое миндальное дерево: тонкое, витое, огороженное заборчиком, чтоб его вдруг ненароком не срубили, в деревне обычно устраивают праздник. Миндаль цвел редко. Бывало, он слишком мерз зимой и лишь к концу весны выпускал несколько листиков, бывало, так и оставался с голыми ветвями и шершавой корой, иногда чах и несколько раз оказывался на грани засыхания, но было и время, раз в лет пять, не чаще, когда нежные розовые бутоны раскрывались и источали тонкий аромат, чем-то похожий на запах роз. Считалось, что когда из-за горизонта виднелось это цветущее дерево, год будет удачным для каждого, кто увидит цветение миндаля из своего окна. Впрочем, был у праздника и другой смысл, далекий от детской сказки. В день, когда цветет миндаль, люди вспоминали своих родных и близких, которых рядом больше нет. Старики верили, что распускающиеся бутоны миндального цвета — послание от мертвых живым, весть того, что в грядущем году все будет спокойно. Миндальное дерево словно жило по своим законам, решая, цвести или нет. В этом году оно грозилось совсем засохнуть из-за засушливой осени, затем гнулось под дуновением ледяных ветров и едва ли не рухнуло, но, все же покорившись весне, выпустило нежные бутоны погреться на солнце. А значит, быть в Конохе празднику. Вечерело, а потому на широкой тропе, ведущей к одинокому миндалю, было людно. Торговцы с тележками вовсю продавали данго и сладкие пирожки с патокой, туда-сюда бегали дети, одетые матерями в чистые и наглаженные кимоно, шиноби, многие из которых сменили униформу на повседневные одежды, лишь зоркие АНБУ сидят где-то, вдали от чужих глаз, смотрят, как бы никто не бушевал на празднике весны. Улица пахла миндалем, сладостями и, почему-то, раменом. Наверное, это был один из указов Нанадайме, продавать рамен в каждом месте, где собирается более пяти человек. Смысл праздника Сарада не сказать, что не понимала, скорее вышла из того возраста, когда цветение миндаля было праздником. В детстве, пожалуй, она любила смотреть на розовые бутоны, сжимая мамину руку, обязательно загадать желание, поклонившись дереву, а потом бегать с Боруто за многочисленными данго и наблюдать за тем, как Хокаге, пытаясь сохранять на людях остатки важности, радуется горячему рамену, как ребенок. Сейчас Сараде семнадцать. И она не видит в розовых бутонах детскую сказку, не держит маму за руку, единственное детское желание исполнилось — папа вернулся домой, и уже вряд ли она будет есть данго вместе с Боруто. Вдобавок к вполне добрым традициям, молодому поколению дарили вещи умерших, будь то оружие, предмет одежды, домашняя утварь, в знак памяти и уважения к почившим. Вот Сарада и предвкушала, как у цветущего миндаля будут толпиться люди, облаченные в одежды мертвых, есть данго и радоваться жизни. Довольно цинично, если задуматься. Но Сакура была другого мнения. — Сарада, ну как так можно? — простонала она, глядя на худую фигуру дочери. — Что за жуткий шрам? — От Чидори, — бесцветным тоном ответила Сарада. — А этот? — От катаны. — А эти надписи? — возмутилась Сакура, глядя на вереницы иероглифов, выведенные чернилами ниже плеч. — Молись, чтоб они оттерлись. — Не ототрутся, — заверила Сарада. — Это мертвые письмена Джашина. Сакура закрыла лицо рукой. — Одевайся уже. — И опустила на татами бережно свернутое кимоно. Кимоно было бабушкиным. Красивое, хоть и старое: черный шелк без единой зацепки или дырочки, расшитый лепестками из сверкающих белых нитей. Легкое, невесомое одеяние, над которым Сакуре пришлось изрядно поработать, чтоб укоротить — Микото была выше ростом, и Сарада, надев ее кимоно, рисковала запутаться в подоле и убиться на спуске к миндалю. Пахло кимоно лавандой. Пахло удушливо: лаванда смешалась с затхлостью, но сколько бы кимоно не провисело у открытых окон, запах не выветрился. Недоверчиво взглянув на кимоно, Сарада, поймав взгляд матери, поняла, что спорить бесполезно. Осторожно натянув легкие шелка, холодившие кожу, она поправила ворот и вручила матери пояс. — Завязать спереди или сзади? — спросила Сакура, решив помочь. — В Югакуре и Такигакуре пояс кимоно спереди завязывают только проститутки, — произнесла куноичи. — Чтоб легче было каждый раз развязывать… — Сарада! — Мне папа сказал. «Да, папа наш в этих делах спец» — усмехнулась Сарада, когда руки матери затянули пояс за ее спиной так сильно, что заныли ребра. — Оружие оставь, — распорядилась Сакура, когда Сарада потянулась к косе. — Нет. — Это праздник. — А если поножовщина? — Сарада… — А если война? — Сарада! — Без косы не пойду. — Бога ради, не надо напоминать людям лишний раз, что ты бывший нуккенин! — прогремела Сакура. — Оставь оружие. Сарада, блеснув глазами, прислонила Санджин-но-Огаму к стене и сжала губы в тонкую линию. — Все оружие, — с натиском сказала Сакура. Выложив пару сюрикенов, которые надежно спрятала у бедра, под кимоно, Сарада подняла руки, дав понять, что не собирается превратить весенний праздник в кровавое восстание нуккенинов Конохи. Саске уже ждал во дворе, причем с таким лицом, словно сейчас его поведут на казнь. За спиной его висела отцовская короткая катана с алой кистью на рукояти. Оружие затупилось, но Саске не поленился заточить его, отдав дань традиции. Поймав радостный, даже слишком радостный взгляд жены, Саске приподнял бровь и, завидев плетущуюся за Сакурой дочь, понял, что не он один такой уж мрачный будет стоять у миндального дерева. — А чего ты его в кимоно не переодела? — возмутилась Сарада, не в силах идти привычными широкими шагами из-за длинных шелков. — А ты поймай его, — хихикнула Сакура и, обняв обоих Учих, с лицами которых впору стоять на похоронах, не скрывала счастья. — Я думала, не доживу до этого момента! Мы идем к цветущему миндалю всей семьей! — Это прелестно, — брезгливо хмыкнул Саске. — Изумительно, — выплюнула Сарада. И, дождавшись, когда Сакура пройдет вперед, открывать калитку, прошептала: — Пояс. Саске обернулся. — Что? — Развяжи пояс, мне тяжело дышать. — Не мучайся, не дыши, — фыркнул Саске, все же послушно приспустив пояс кимоно, завязанный за спиной Сарады. — Твой безмозглый напарник еще не вернулся? — Еще нет, — отрезала Сарада. «Если еще хоть кто-нибудь прозрачно намекнет мне, что Суйгетсу сбежал, я сожгу деревню вместе с вами и вашим чертовым миндальным деревом». Но Саске смолчал, двинувшись за женой неспешно.

* * *

Закатное небо уже не пускало солнечные лучи, и единственным источником света были уличные фонари и блестящие гирлянды, которыми был украшен шершавый ствол дерева. Красиво, бесспорно: фонарики, мигающие гирлянды, ленты, развивающиеся на ветру, люди в нарядных одеждах, счастливые лица, а во главе всего этого великолепия — величественно раскинувшиеся ветви цветущего миндаля. Но Сарада слишком мрачная, чтоб видеть этого: она думает о том, что на огоньки слетаются комары с рисовых полей и постоянной отмахивается от жужжания у уха. Саске, кажется, думает о том же, судя по тому, как частенько резко хлопает ладонью по плащу. Мотылек порхает у фонаря, обжигая крылышки, и Сарада наблюдает уже за ним, не за толпою нарядных людей. Саске облокотился на изгородь и терпеливо ждет. — Миссии часто затягиваются, — протянул он. — Два дня это еще не срок. Уж поверь. — Уж поверю, — кивнула Сарада, поймав мотылька и осторожно сжав его в ладони. Вот, пока Сакура весело болтает с подругой у заборчика, отец и дочь стоят где-то позади толпы, позевывают и поглядывают на часы. Выпустив мотылька в сторону миндального дерева, Сарада снова перевела взгляд вдаль: туда, где виднеются кроны деревьев на холме. Саске и вовсе куда-то исчез — скорей всего, просочился тенью прочь от всеобщего веселья, посвященного дню памяти павших. Мимо по ветру пролетел нежно-розовый лепесток, сорвавшийся с дерева, задев на мгновение впалую щеку Сарады. Та, в свою очередь, повернулась в сторону его полета, словно ее окликнули по имени, и снова впилась взглядом в линию горизонта, ожидая, надеясь. — Смирись, Сарада, он сбежал, — послышался рядом бесцветный голос Боруто. Чуть повернув голову в его сторону, Сарада скривилась. — Неужели, спустя семь лет по окончанию Академии, ты научился подкрадываться бесшумно? — тихонько спросила она. — Это победа. Боруто встал рядом, поравнявшись с ней. Совсем уже взрослый, хотя в голове Сарады все равно засел образ лохматого вечно орущего мальчишки, Боруто и держался не по-ребячески. И куда делась его неумеренная спесь и зашкаливающие амбиции? Самое смешное, что даже несколько месяцев назад, будучи по ту сторону баррикад, Боруто выглядел для нее все тем же ребенком, скорей всего Сарада просто не хотела признавать его другим. Довольно высокий, хорошо сложен, лицо серьезное, левый глаз рассекает длинный грубый порез, который грозится остаться шрамом, наверное, все дело в нем, он словно прибавил Боруто сразу несколько лет. Все равно не привыкнуть к тому, что твой ровесник выглядит совсем взрослым. Особенно если тебя саму можно на первый взгляд спутать с четырнадцатилетним подростком. — Он сбежал, — повторил Боруто уже жестче. — Это не его деревня и не его люди. — Я не разрешала ему сбегать. — Я бы глянул, как ты попыталась бы его удержать, — фыркнул Боруто, но, поймав ледяной взгляд алого Шарингана, мирно выставил вперед руку. — Верю, верю. Сарада снова отвернулась. — Ты чего-то конкретно хотел спросить? — поинтересовалась она. — Да нет. — Ну так иди, на миндаль смотри. Но Боруто, подцепив данго из маленькой тарелочки, облокотился на изгородь и явно не собирался уходить просто так. — Что? — буркнула Сарада. — Что ты смотришь? — Тебе кто-то говорил, что ты пугаешь людей, Сарада-чан? — Повтори это мне в лицо, когда я стану Хокаге. — Когда ты станешь Хокаге, населению Конохи придется мигрировать в деревни за морем. Сарада взглянула на него снизу вверх, так строго, насколько позволял ее рост. — Что я слышу? Кто научил тебя сарказму? Боруто отправил в рот один шарик данго и, медленно жуя, выдавил из себя ухмылку. — Добрый и отзывчивый сенсей, который отлынивает от праздника, — сказал он. — Автор слов поддержки: «Встать, Боруто, встать, мне плевать, что у тебя три открытых перелома, встать, и пока не сделаешь идеальный Расенган, который я, впрочем, тоже раскритикую, я не отпущу тебя домой, и не смей ныть, что ты три дня без еды, у тебя скоро чунинский экзамен!». Сарада позволила себе улыбнуться. — Саске был… не самым чутким сенсеем? — А ты сомневалась? — мирно спросил Боруто. — Ну, ты был от него в восторге. Боруто снова улыбнулся. — Он действительно крутой, — признал он. — И я хотел, чтоб ты завидовала мне. Но, поймав ледяной взгляд, добавил: — Я же не знал, что ты обидишься и решишь сжечь все, что горит! «Какой же ты тупой засранец» — почти беззлобно подумала Сарада. — Ты куда-то шел? — поинтересовалась она. — Нет. — А ты сходи. Боруто фыркнул и больше не донимал разговорами. Злясь на него, на Суйгетсу, на саму себя, на чертово миндальное дерево, на неудобное кимоно, пояс которого Сакура все равно туго затянула по дороге к месту празднования, Сарада закусила губу от досады и одарила дерево в розовых бутонах таким ненавистным взглядом, словно оно было виновником всех бед ее жизни. Кто бы знал, что некогда любимый детский праздник, станет настоящим испытанием. С остервенением глядя на смеющихся детей, снующих туда и обратно за сладким данго и мороженым, на взрослых, непринужденно болтающих друг с другом, на нелепые старые одежды покойных родственников, в которые одеты многие люди, на развевающиеся ленты, украшавшие ветви знаменитого дерева, Сарада едва ли не ядом плевалась, кривя тонкие губы в презрении. Вспоминать ушедших близких в духе весеннего праздника… деревню населяют циничные идиоты. Многие и в Конохе, и за ее пределами упрекали Сараду и Саске в жестокости. Но, так уж получилось, что только эти двое уважали память павших, если рассуждать здраво. «А если это все игра?» — озарила Сараду неожиданная догадка. — «Все они лишь притворяются веселыми и беззаботными дураками, в то время, как действительно скорбят. Все они: мама, Нанадайме, Хината-сан и все остальные. Зачем только?». «Меня окружают идиоты» — напомнила она себе. — «Просто прими этот факт». Сакура уже час с кем-то болтала, счастливо улыбаясь, отчего выглядела еще красивее в нежно-персиковом кимоно. Маминой красоты Сарада не унаследовала, впрочем, это никогда ее не задевало, даже сейчас, когда мама в кимоно выглядит благородно и женственно, а она, Сарада — карикатурно. Сейчас ее мысли были о том, что напарник, скорей всего, действительно сбежал обратно в Киригакуре и о том, что удушливый запах лаванды на шелках кимоно, который, казалось, никогда не выветрится, заставлял ее сдерживать чихание. Простояв еще десять минут и поняв, что домой мама не собирается, Сарада решила повторить подвиг отца — незаметно уйти, не став портить всем праздник памяти своей кислой миной. Подняться по ступеням вверх, в жилые кварталы, не путаясь при этом в длинной юбке оказалось гораздо сложнее, нежели спускаться вниз. Позабыв о грации, Сарада приподняла черный шелк у колен и в два счета преодолела лестницу, не дав низу кимоно сковывать ее движения. Вытащив из волос длинную шпильку, украшенную жемчужиной, Сарада рукой зачесала волосы, рассыпавшиеся по плечам, назад. Но порыв ветра растрепал волосы, заставив Сараду повернуть голову вбок и невольно перевести уставший взгляд на виднеющуюся реку близ квартала Учиха. «А что если…».

***

Бесшумно ступая босыми ногами по бревенчатому пирсу и скрестив руки на груди, цепляясь озябшими пальцами за рукава кимоно, Сарада, подрагивая от вечерней прохлады у холодной воды, осмотрелась и тут же косо усмехнулась. В конце пирса, протянувшегося до середины реки, покоился массивный меч, чье грубое лезвие было обмотано довольно грязными бинтами. «Где-то плавает, острозубая сволочь». Опустившись на колени и почувствовав холодное дерево, Сарада поежилась и поднесла руку к забинтованному лезвию Самехады. Меч живой: лезвие всегда теплое, даже несколько мягкое и хлюпающее, как желе. Питается чакрой, поэтому и источает тепло, да и прочные бинты немного греют, а это как раз то, что нужно теплолюбивой Сараде. Опустившись прямо на широкое лезвие, подогнув под себя колени, обтянутые холодившим кожу шелком, Сарада заправила за уши взлохмаченные ветром волосы и, почувствовав, как Самехада под ней забугрился, почуяв чакру, погладила рукоять ладонью, словно успокаивая. Меч, то ли узнав девчонку, которая часто терлась рядом с его хозяином, то ли готовился насытиться ее чакрой, «успокоился» и снова потеплел. Опустив тонкие руки на колени, Сарада принялась терпеливо ждать. Сколько выдерживает шиноби под водой? Воду Сарада не любила, поэтому особо не проверяла. Суйгетсу же вынырнул спустя минут двадцать, которые показались в ожидании на холоде вечностью. Не сразу заметив напарницу он, размашисто гребя сильными руками, доплыл до пирса менее чем за минуту и схватился за деревянные подпорки. Поднявшись и опустив одну руку на пирс, Суйгетсу вздрогнул. — Твою мать, — бросил он. — Такая маленькая и мрачная, Сарада-сан, ты пугаешь людей. Сарада вскинула брови и в очередной раз откинула за спину растрепанные ветром волосы. — Вернулся? — холодно спросила она. — Пару часов назад, — сказал Суйгетсу, не спеша вылезать из холодной воды. — Не хотел идти на праздник… и, судя по выражению твоего лица, праздник не удался. Хмыкнув, Сарада снова вздрогнула от холода. «Вылезай уже и пошли в тепло». В тепло, где есть горьковатый травяной чай, такой горячий, что пить его можно только крохотными глотками, в тепло, где в жаровне потрескивают раскаленные угли, где, закурив, можно наполнить комнату запахом табака, а ледяные шелка, наконец, отправить обратно в шкаф, хрен его знает, когда проклятое миндальное дерево надумает цвести в следующий раз. — Что за миссия? — спросила Сарада, когда Суйгетсу, в очередной раз нырнув, помотал головой, забрызгав ее холодными каплями. — Это не миссия, — признался Суйгетсу. — Просто дальняя прогулка до развалин убежища Акацуки. Глаза Сарады загорелись недобрым огнем. «И ты посмел не взять меня с собой и не удосужился даже сказать?!». — Развалин? — вместо возмущения спросила она бесцветным тоном. — Ага. Оно рушится на глазах, меня чуть не завалило обломками каменной колонны. — И где убежище? — К югу от Амегакуре. — Ты проделал такой путь, чтоб тебя чуть не завалило обломками каменной колонны? — вскинула брови Сарада. Суйгетсу усмехнулся и вздернул нос. — Скорее чтоб не застать праздник миндаля, — честно сказал он. — Хоть ты и пыталась объяснить, я не понял его смысл. «Да я сама не понимаю» — пронеслось в голове у Сарады. — … но я понял, что в день, когда цветет миндаль, почитают мертвых, — протянул Суйгетсу, опустив на пирс и вторую руку. — Поэтому ты в этом кимоно? — Бабушкино, — бросила Сарада. — Молодое поколение надевает вещи мертвых, чтоб почтить их память. Тонкие губы Суйгетсу дрогнули в усмешке. — Тогда меня не зря чуть не завалило обломками, — фыркнул он. — Отодвинься. Давай, давай, отодвинься, пригрелась на моем мече… Сарада, метнув в мечника уничтожающий взгляд отползла чуть в сторону, подтянув за собой подол кимоно, а Суйгетсу, потянувшись к верху лезвия, достал что-то блестящее из плотных бинтов и легонько потянул на себя. Нахмурившись, Сарада рассмотрела, что это тоненькая серебряная цепочка с тремя небольшими кольцами на ней, которую Суйгетсу догадался пристегнуть к рукояти, чтоб не потерялась в пути. Все еще не вылезая из воды, Суйгетсу поманил Сараду ладонью. Та медленно, словно робкая кошка, склонилась над ним и тут же руки напарника ловко застегнули цепочку на ее тонкой шее, оставив на коже холодные капли воды. — Дядя твой носил, — произнес Суйгетсу, наблюдая, как изменилось выражение лица Учихи после этих слов. — Еле отыскал в развалинах. Кольцо так и пропало, а плащ… люди не поймут. Сарада, прижав руку к цепочке, моргнула. — Так, мне кажется, будет правильно, — смутился Суйгетсу. — Ты же помогла мне вернуть Самехаду, то есть я вроде как тоже почитаю память Кисаме-семпая, пусть это и чужая для меня традиция, и не понимаю, причем здесь миндаль… Но так и задохнулся на вдохе, когда неожиданно мягкие губы Сарады-сан легонько прикоснулись к его лбу. — Да ладно, Сарада-сан, это же просто цепочка, каких полно в любой лавке, — смутился еще больше Суйгетсу, потерев лоб, когда напарница молча отпрянула. — Тогда вылезай и одевайся, я замерзла, — словно забыв про секундные сантименты, холодно произнесла Сарада и, поднявшись на затекших ногах, медленно повернулась к берегу. Суйгетсу послушно влез на пирс и, подхватив меч, последовал за ней, отжав по пути воду из мокрых брюк. — Значит, в деревне массовое гуляние? — поинтересовался Суйгетсу, согнав комара с голой груди. — Вакханалия, — кивнул Сарада. — И все у миндаля? — Ага. Суйгетсу, — позвала куноичи. — Хоть раз в жизни сделай что-то полезное, развяжи пояс. И, заметив, что мечник послушно потянул руку к ремню на своих брюках, замахала руками. — Не свой, мой. На кимоно. — Мама бинтовала? — фыркнул Суйгетсу, принявшись развязывать узел. Сарада кивнула. Пояс действительно сжимал ребра сильнее самой прочной веревки, несмотря на то, что Саске приспустил его перед праздником. Когда же пояс был развязан и упал на пирс, в темноте напоминая неживую блестящую змею, Сарада блаженно вздохнула и, припомнив, что до дома меньше тридцати метров, сбросила с плеч ненавистное бабушкино кимоно, пропахшее лавандой. Суйгетсу фыркнул. — А если в кустах сидит Боруто и заливает кровью из носа землю? — ехидно спросил он, наклонившись и подняв с пирса кимоно. — Стой, плоскогрудая панда, куда ты в одной цепочке пошла? — Домой, — бросила Сарада. — На миндаль смотреть не пойдем? — фыркнул Суйгетсу, аккуратно сложив кимоно вдвое и перекинув через руку. — Не в этой жизни. Суйгетсу, поравнявшись с Сарадой, широко усмехнулся и, резко выставив в ее сторону свободную руку, столкнул с пирса в холодную воду, не сдержавшись. — Мне показалось, на горизонте Саске, — захохотал он, протянув руку злой и мокрой напарнице. — А ты гуляешь в таком парадном виде. В глазах Сарады блеснул Шаринган. — Все, не злись, — выдавил сквозь смех Суйгетсу. — Когда тебе надоест сталкивать меня в воду? — изо всех сил сохраняя непринужденный вид, прошипела Сарада, взобравшись на пирс и дрожа с ног до головы. — А когда ты перестанешь стоять близко к воде, когда я рядом? — Уродец. Один из домов квартала Учиха, пустующий, как и десяток остальных в квартале, был совсем близко, менее пяти минут ходьбы вверх по ступеням на холме. Холодный ветер, скорей всего снесет розовые бутоны с миндального дерева, и нежные лепестки разнесет по всей деревне. Праздник закончится и кто знает, когда миндаль будет снова радовать своей красотой в следующий раз. А пока бабушкино кимоно, пахнувшее лавандой, висело в шкафу, а серебряная цепочка с тремя кольцами на ней приятно грела шею, год будет действительно удачным, ведь традиции придуманы не дураками.