Свобода выбора

Полуденное солнце слепило, заставляя щуриться и закрывать глаза. Море становилось зеркалом этой ярости, и посередине, на границе между солнцем и морем, качался их корабль. Доски палубы были горче божьего гнева, и смола, выступающая на дереве, казалась слезами. И мысли сами по себе катились в сторону адского пекла, чертей и котлов с этой самой смолой. Ах да, и безумия. Голос капеллана, тихий и чуть надтреснутый, скользил над палубой корабля. То, что он делал со своей жизнью, было сумасшествием — Джеймс прекрасно осознавал это, но отказаться не хватало сил. В том, чтобы быть с мужчиной, не было ничего безумного: да, это грех, но ведь и убийство не лучше, так что в любом случае он заклеймил себя грешником. Пусть первым кинет камень тот, кто сам ни разу не нарушал заповедей. В этот раз им навстречу попались пираты Кровавого Билла. Почему-то большинство этих разбойников предпочитали пышные прозвища, связанные со смертью и убийствами. Что ж, на несколько пиратов в мире стало меньше, только вот и его ребята погибли. А он сам, коммодор Норрингтон, вместо того, чтобы думать об их смерти или, на худой конец, хоть о каком-то благочестии, чувствовал облегчение. От того, что в этом рейде по пиратской территории они не встретили «Черную жемчужину». С другой стороны, во время отпевания он думал о своих грехах — можно было счесть это богоугодным. Наверное. Море приняло его солдат, и теплые лазурные воды сомкнулись над ними. Кровь с палубы давно смыли, и больше ничто не держало здесь «Неустрашимый». Джеймс отдал приказ о возвращении на Ямайку и спустился в свою каюту. Ветер был попутным, и корабль ходко шел, разрезая волну. Джеймс, не обращая внимания на бесконечную качку, писал доклад о сегодняшнем бое губернатору Суонну. Рука привычно выводила слова о количестве погибших и раненых, и о товарах, обнаруженных в трюме пиратского корабля, но мысли занимало совсем другое. Свадьба Элизабет Суонн и Уилла Тернера состоялась два месяца назад, два месяца, в течение которых Джеймс старался не появляться в Порт-Рояле. Как полагается держаться недавнему жениху женщины, которая вышла замуж за другого? Он должен был испытывать скорбь, печаль и ревность, и злость заодно. Только вот чувств этих вовсе не было. Было облегчение. По крайней мере, в ближайшее время на него не будут охотиться эти сухопутные акулы — мамаши достопочтенных семейств, желающие пристроить своих дочерей. Он мог пока оправдывать нежелание заводить с ними знакомства и продолжать общение делами службы и своим разбитым сердцем... На деле же… А на деле безумие началось пять лет назад, когда капитан «Стремительного», на котором тогда служил Норрингтон, выловил из моря человека, казалось бы, умирающего в утлой лодке, готовой утонуть от любого вздоха. Спасенного, как выяснилось позже, звали Джек, Джек Уотсон, и именно с него все и началось. Он представился торговцем, чей корабль захватили пираты, которые его пощадили и высадили в шлюпку. Мистер Уотсон не мог заплатить, зато отблагодарил за свое спасение иначе — веселил всех в кают-компании. Он прогонял скуку, которая успела овладеть людьми, давно покинувшими порт. Мистер Уотсон был красив странной диковатой красотой. Может, его отец и был английских кровей, только вот мать скорее всего родилась в одном из прибрежных племен. И Джеймс ничего не мог с собой поделать — следил за резкими жестами чужих рук, ловил темные взгляды. Пока его самого не поймали за руку в полутемном коридоре. На любом корабле есть места, где можно было укрыться от чужих глаз — пусть неверно и ненадолго, но можно. И именно в таком закутке, куда век не заглядывало солнце, мистер Уотсон впервые поцеловал его. Сначала совсем легко — просто прикосновение губ к губам. Нужно было в тот момент отстраниться и обдать ледяным взглядом. Или ударить. Тогда его жизнь стала бы спокойнее и да — скучнее. Но Джеймс был уверен, что если бы он вновь оказался в прошлом, то, даже зная о том, к чему это приведет, все равно бы сделал тот же выбор. Они целовались в полутьме коридора, а боковая качка то прижимала их друг к другу, то отводила в разные стороны. Это была просто страсть, слепящая и яростная, какой Джеймс никогда раньше не испытывал. Он не знал этого человека, и их пути должны были разойтись в ближайшем порту… но от его губ пахло тем же вином, что они пили в кают-компании, кожа его была смуглой и соленой, и бешено билась жилка на шее, которую целовал Джеймс. Пальцы мистера Уотсона скользили по его шее, забираясь под парик и ероша его собственные, коротко стриженные, волосы на затылке. И Джеймса попеременно бросало то в жар, то в холод. Послышались чьи-то шаги, и они отшатнулись друг от друга, вернее, Джеймс попытался, но у мистера Уотсона оказались очень сильные для торговца руки. И тот удерживал его на месте, вклинившись коленом между его ног, и, ухватив за руки, не давал дернуться. — Любишь риск, а? — Нет, — прошипел тогда Джеймс, пытаясь вырваться до того момента, как их увидят, и его карьера полетит к морским чертям. — А я люблю. Смекаешь? Мистер Уотсон поцеловал его еще раз, и только укусив его в ответ, Джеймс смог освободиться. И после еще долго чувствовал на губах привкус чужой крови. Мистер Уотсон сошел в ближайшем порту, многозначительно улыбнувшись, отчего Джеймса впервые посетило предчувствие близких неприятностей. Плавание завершилось, и следующий месяц прошел спокойно. Джеймс уверял себя, что и думать забыл об этом случае, пока одним летним вечером не обнаружил его в своей постели. Человека, не случай, конечно. — Мистер Уотсон. — Для тебя, дорогуша, Джек. Джеймс никогда не думал раньше, что даже бровями можно делать какие-то непристойные движения, но после знакомства с Джеком о непристойностях он узнал многое. Этого человека, лежащего на его кровати в распахнутой рубашке и парусиновых штанах, никто не принял бы за торговца: волосы заплетены в косички и украшены бусами, и всю эту гриву удерживает красная повязка, а глаза подведены, как у продажной женщины. Но от его улыбки Джеймса все равно бросало в жар, и взгляд соскальзывал в глубокий вырез рубашки, на смуглую кожу. Он ничего не знал об этом человеке, но он его хотел. — Как вы сюда попали? — Куда? В твою постель? Ну, дорогуша, я сюда стремился и попал, — мистер Уотсон… Джек пошевелил пальцами в воздухе. — Нет, в дом. И не зовите меня «дорогуша». — О? Тебе не нравится? — Джек встал с кровати, и Джеймс обратил внимание на его ноги: узкие лодыжки, на одной из них болтается браслет и звенит. — Тогда по имени? Джейми? — Что это? — Джеймс показал на привлекший его внимание браслет, словно это было единственное, что его беспокоило. — Это украшение. Тебе нравится? Могу привезти в подарок. Он и на твоей ноге должен неплохо смотреться. Неожиданно Джек оказался совсем близко, его зрачки в полутьме комнаты казались совсем черными, белки глаз блестели, а дыхание, пахнущее ромом, обожгло Джеймсу губы. Это был второй раз, когда стоило бы сдать назад и выгнать из дома почти незнакомого человека. Но чужие ладони легли ему на плечи, и Джеймс не нашел в себе сил отказаться от того, что ему предлагали. Он никогда не любил женщин, но три года воздержания не пошли ему на пользу. Тогда Джеймсу казалось, что одной ночью он сможет избавиться и от желания, и от наваждения. Он ошибался. Джек всегда превосходил его ожидания, и то, что казалось пустым развлечением для двоих, превратилось во что-то странное. Началось все с поцелуев. Чуть игривых, изучающих, но несколькими мгновениями позже их обоих накрыл шквал эмоций. Джеймс до сих пор не мог понять, откуда взялось такое желание и такие чувства. Они целовали друг друга, словно безумные. Джек первым делом стянул парик, а потом обхватил руками его лицо. У Джеймса просто давно никого не было — так он себя оправдывал, оправдывал каждый поцелуй и объятие — все, что мог, оправдывал этим: и то, как он спускал белую рубашку с плеч Джека, и то, как целовал его ключицы. А Джек напевно, почти не переводя дыхания, матерился, расстегивая многочисленные пуговицы его мундира, перемежая ругательства с поцелуями. Проще всего было бы просто расстегнуть штаны и подрочить друг другу — дело обычное, но оба хотели видеть и чувствовать — всем телом, а не слоями одежды. Когда Джек, наконец, расстегнул последнюю пуговицу и снял с него мундир, жилет и рубашку, Джеймс на миг замер. — Какая красота, Джейми. Да я счастливчик. — Джек накрыл губами его сосок, и Джеймса выгнуло острым ударом наслаждения, словно его тело прошила молния. Он гладил теплые плечи Джека, руки то намертво вязли в его косичках, то, освобождаясь, гладили спину. Когда Джек опустился на колени и начал целовать его живот, Джеймс замер. Он не думал… да он вообще ни о чем не думал. Потому что через несколько секунд думать стало совсем невозможно. Теплые губы скользнули по его члену, и Джеймс вцепился правой рукой в оказавшийся рядом стул, только чтобы не упасть. Его… Да, хорошо, можно честно сказать, что его опыт не заходил дальше обжиманий в темных переулках или портовых тавернах, когда нужно быстро и чтобы никто не увидел. Джек не спешил. Он облизывал, целовал, то захватывая горячим влажным ртом полностью, то выпуская, что-то еще умудрялся говорить на таком грязном английском, что слова превращались в кашу из восхищения и ругательств. Джеймс опустил голову и почти сразу отвел взгляд: зрелище собственного члена, скользящего между этими губами, размазанная черная краска на дрожащих веках, шепот, сводящий с ума сильнее, чем прикосновения, пальцы, мнущие его задницу — все это вместе было слишком. Он перевел взгляд на окно, за которым начался ливень. Незакрытые ставни хлопали на ветру, от которого содрогался дом, но Джеймс этого не слышал — кровь в его ушах шумела сильнее. Он сам себе казался домом, вздрагивающим от урагана — еще немного и его унесет. Еще немного… Джек начал двигаться чаще. Джеймс запрокинул голову и вцепился в стул еще сильнее, а вторую руку сжал в кулак, лишь бы не схватить Джека за волосы. Сердце колотилось где-то в горле, словно стремясь вырваться из тела, и желание ослепляло ярче вспышек молнии. Когда палец Джека скользнул в него сзади, Джеймс вздрогнул и кончил, не успев ничего сказать. Колени враз ослабли, и он, хрипло дыша, опустился на пол рядом с Джеком. — Эй, Джейми. Ты меня испачкал. Смекаешь? — тихий шепот показался громовым. Джеймс посмотрел на Джека и мучительно покраснел. Стук в дверь заставил коммодора Норрингтона очнуться от воспоминаний и выпрямиться, поспешно двигая кресло так, чтобы нижнюю часть его тела не было видно от входа. — Войдите. — Лейтенант Буш, сэр! — Да, что-то случилось? — Во время учета конфискованного с пиратского судна было обнаружено вот это. Посмотрите, сэр… Буш протянул ему небольшой бархатный мешочек, в котором были женские украшения, покрытые чем-то бурым: серьги с изумрудами, несколько колье с драгоценными камнями, нитки жемчуга. — Эти мерзавцы слишком легко умерли, сэр! — Их теперь ждет суд Божий, лейтенант, и они еще ответят по заслугам. Уберите это, хотя… — Пальцы замерли на алых бусинах, рассыпавшихся по столу. Слишком знакомых бусинах, которые Джеймс подарил одному человеку не далее как год назад. И во время тех событий с «Черной жемчужиной» они были в его волосах. Джеймс почувствовал, как на спине проступает холодный пот. Он поднес бусину к глазам и внимательно осмотрел. Она оказалась рубиновой, а не из коралла, как показалось ему в самый первый момент. Джек еще тогда шутил на тему связи с военно-морским офицером и подарков за десять пенсов. Не его. Не его. — Уберите. По приезду доложим губернатору Суонну. — Есть! — Свободны. — Слушаюсь, сэр. Когда дверь за спиной лейтенанта закрылась, Джеймс позволил себе откинуться на спинку кресла и перевести дух. Ужас, который он испытал только что, почти смыл возбуждение. Но затопившее тело облегчение тоже требовало разрядки. Он встал и запер дверь. Не хватало еще, чтобы кто-то из подчиненных увидел, чем он собирался заняться. Тут хотя бы не нужно было особых приготовлений, только запереть дверь и расстегнуть брюки. Джеймс закрыл глаза и представил себе ту ночь, когда тропический ливень пришел в его дом, да так и остался — в сердце. То, что они делали после того, как Джек доставил ему наслаждение, было стыдно и больно. Неприятно, да. Джеймс должен был чувствовать себя хоть чем-то униженным — как же, он лег под незнакомого ему человека, позволил тому растягивать его, шепча на ухо непристойности, прогибался и раздвигал ноги, чувствовал боль от чужого члена в заднице, — но он не жалел. О той ночи он не жалел ни минуты. Потому что Джек дрожал над ним, беспомощный, как никогда, захлебывающийся дыханием и стонами, и видеть чужое наслаждение оказалось не менее сильным ощущением, чем собственное. Потом они лежали на кровати, мокрые от пота, словно побывали под дождем, лежали и смотрели друг на друга. Джеймсу оказалось достаточно вспомнить все это: их прикосновения, объятия, поцелуи, соленые вовсе не от крови — на губах Джека все еще ощущался его собственный вкус. Но кончил коммодор Норрингтон вовсе не от воспоминаний, сопровождающих движения его руки на собственном члене. А от фразы, змеей заползшей в его уши: — Ты теперь мой, Джейми, смекаешь? Наслаждение прокатилось по телу, смывая и страх, и облегчение, и боль. Джеймс привел себя в порядок, застегнул брюки и открыл кормовое окно. В комнату ворвался свежий ветер, зашелестел бумагами на столе, огладил лицо. Солнце садилось в океан, заливая небо и воду золотым и алым, пенный след корабля превращался в королевский шлейф. Море дышало, море несло на своей спине их корабль, море не предавало. И Джеймс закрыл глаза, вдыхая соленый ветер. Вспоминая против собственной воли все то, что происходило с ним эти пять лет. Они виделись пару раз в месяц и никогда не говорили о чем-то серьезном. Насмешки Джека и его полусерьезные ответы… Джеймс не знал, кем все-таки был Джек, но он не был слеп и не мог не догадываться. Хитрец и плут с морской походкой, вечный странник, он походил на цыгана, кочующего по морским просторам. И, скорее всего, был пиратом. Но Джеймс закрывал на все глаза: пока он не знал точно, он мог об этом не думать. И, видя новый шрам на теле Джека, никогда не спрашивал, как тот его получил. Джек же каждый его новый шрам исследовал губами и пальцами, жадно расспрашивая о том, как это случилось, словно хотел знать все мельчайшие подробности. Так шла жизнь, дни и ночи, от встречи к встрече, от сражения к сражению, пока однажды Джек не перестал приходить. Джеймс неуклонно поднимался по службе, губернатор ему благоволил и отечески хвалил. Идея жениться на Элизабет Суонн пришла Джеймсу в одну из тех ночей, которые он проводил в одиночестве и, что греха таить, в ожидании. Джек мог исчезнуть на месяц или два, но он всегда возвращался, однако в тот раз его отсутствие затянулось. Решение посвататься к Элизабет было вызвано злостью и, как и любое такое решение, не принесло ничего хорошего. Джеймс был уверен, что вполне мог быть хорошим мужем. Если бы постарался. И он старался — ухаживал за девушкой, ловя на себе одобрительные взгляды губернатора. В конце концов, звание коммодора было не за горами, и оставаться при этом неженатым было неприлично. К тому времени Джек не появлялся уже почти год, и злость мешалась с тревогой и болью, которую ничем нельзя было унять. Этот человек обманом проник в его сердце, взяв на абордаж, а потом исчез, прихватив добычу с собой. Джеймсу оставалась лишь служба и тоска. В тот день, когда Джеймс увидел его вновь, жизнь перевернулась в который раз. Одно дело догадываться и совсем другое знать, что его любовник — пират. Джек Воробей, ах да, капитан Джек Воробей. Впрочем, прозвище у него было не совсем пиратское. Скорее, как у мелкого мошенника, которым тот по сути и являлся. Все, что происходило потом, слилось в бесконечную борьбу с собой и отчаянием. Сделать вид, что не узнал и собирается убить, и молиться про себя, чтобы этот мошенник сумел сбежать. И когда молитвы услышаны — бросаться в погоню, раз за разом. Элизабет? О, простите, у него же еще невеста, о которой стоит думать или хотя бы делать вид, что думаешь, когда подведенные черным глаза смотрят на тебя прямо и со знанием. А губы улыбаются. И оба прекрасно знают правила игры. Но только когда Джеймс позволил себе выйти за рамки долга и сделать вид, что уговоры Элизабет подействовали, он смог отпустить этого человека. А Джек, отсалютовав ему воздушным поцелуем, спрыгнул со скалы, и потом его, как мокрую русалку, выловила команда «Черной жемчужины». Джеймс, наконец, позволил себе дышать. Он отступился от Элизабет, он делал вид, что крайне расстроен, но и тогда, и сейчас радовался принятому решению. Он был свободен, Джек был жив и свободен, и этого вполне было достаточно, чтобы спокойно жить дальше. Они ничего друг другу не обещали, и с того дня больше не виделись. Может быть, для Джека их отношения были игрой, но вряд ли подобные игры могут длиться так долго. Хотя за тот год, что они не виделись, все могло измениться и не раз. Теперь Джек вернул свой корабль, и вряд ли что-то могло привести его обратно в Порт-Рояль. Солнце село, и небо начало быстро темнеть. Проявились первые звезды, и над кораблем задрожал тонкий серп месяца. Джеймс закрыл окно и прижался лбом к перегородке. Эти мысли грозили свести его с ума. В том, чтобы перебирать воспоминания, не было ничего хорошего, и он вернулся за стол, зажег свечу и вновь погрузился в составление доклада — все равно этой ночью он вряд ли смог бы уснуть. Они прибыли в Порт-Рояль утром, пришвартовались к причалу, и Джеймс сошел на берег. Доклад секретарю губернатора должен был отнести лейтенант Буш, а сам Джеймс собирался пройтись до дома пешком. Губернатор Суонн всегда внимательно изучал его доклады, но предпочитал еще и лично обсуждать детали, поэтому вечером, когда спадет основная жара, Джеймсу предстояло нанести визит в губернаторскую резиденцию. Порт-Рояль принял его в свои жаркие объятия. Издалека залитый утренним солнцем город казался прекрасным, как всегда, после жизни на корабле. Он ждал моряков, словно невеста жениха. Только вот стоило увидеть его вблизи, чтобы понять — невеста не дождалась. Она пропила свой наряд и теперь обнимается с любым встреченным мужчиной. В узких лабиринтах портовых улочек не стоило слишком пристально смотреть по сторонам. Но утреннее солнце все равно высвечивало покосившиеся стены хибар, бурые пятна в пыли — вино? кровь? — и плотно закрытые ставни. В порту кипела жизнь, рыбаки продавали улов, торговцы уже сновали туда-сюда, пытаясь выловить в мутной воде рыбного рынка что-то свое. А Джеймса на суше все еще покачивало — море не отпускало так просто. Именно поэтому после плавания он всегда шел домой пешком, чтобы вновь привыкнуть к твердой земле. Улицы стали чуть шире, дома чуть лучше — он оставил за своей спиной портовый муравейник и приблизился к той части города, где стоял его дом. Здания разошлись в стороны, давая больше света и пространства для пальм и покрытых цветами кустов. Запах рыбы и соли сменился запахом растений — непривычным после недели рейда. Джеймс поднял руку, защищаясь от солнца, и вгляделся вдаль. Высоко на холме стояла губернаторская резиденция, белостенная и красивая. Джеймс мимолетно задумался о том, где теперь живет Элизабет. Скорее всего, все так же с отцом, а Уильям Тернер, наверное, жил с ними. Вот нелюбовь к Тернеру, в отличие от любви к Элизабет, была самой настоящей. Потому что Джек бродил вокруг него, как кот вокруг банки со сметаной, чуть не облизываясь. И не будь юный Тернер несколько наивен в таких вопросах, кто знает, что могло случиться? А может, и случилось. Джеймс остановился и раздраженно вздохнул, пытаясь унять глупую ревность. — Добрый день, коммодор, вы уже вернулись! Не стоило останавливаться. Одна из сухопутных акул, почтенная женушка его соседа, уже ни свет, ни заря, была на улице. Кой черт дернул старую перечницу выползти так рано? — Добрый день, госпожа Хоггарт. — Ох, как я рада вас видеть, коммодор! Вы так давно не посещали губернаторские приемы, мы так скучали по вам, особенно Алисия. Конечно, ваше сердце совершенно разбито, но нужно же выходить в люди, потому что есть те, кто хочет вас видеть, и… Она говорила, всплескивая руками, улыбалась, но не спускала с него цепкого взгляда маленьких бульдожьих глаз. — Госпожа Хоггарт, у меня есть служебные обязанности, которые я должен выполнять. И, к сожалению, в ближайшее время я не смогу посетить ни один прием. Сожалею. Джеймс наклонил голову и сделал шаг в сторону, чтобы обойти монументальную фигуру миссис Хоггарт. — Но может быть, тогда вы нанесете частный визит? Я думаю, в этом не будет ничего такого, и… — она сделала шаг в ту же сторону, по-прежнему загораживая дорогу. — Простите, госпожа Хоггарт, но я не хотел бы расстраивать вашу дочь, не обращая на нее должного внимания, которое она, несомненно, заслуживает. Прошу простить, мне пора. Джеймс упрямо протиснулся в щель между женщиной и стеной. — Ах да, конечно, конечно… — На него пахнуло потом и какими-то притираниями. Едва избежав железной хватки, Джеймс ускорил шаг и смог перевести дыхание, только закрыв за собой дверь своего дома. Тот выглядел так же, как и обычно. Приходящая служанка убиралась и готовила обед, только когда Джеймс был здесь, поэтому сейчас дом казался пустым, пыльным и заброшенным. Джеймс снял верхнюю одежду и с наслаждением ослабил завязки рубашки. Парик тоже занял свое привычное место, и Джеймс подошел к кровати, на которую служанка, судя по всему, убираясь в последний раз, сложила несколько одеял и не убрала. Только сделав еще шаг, Джеймс понял, что на кровати кто-то лежит. Волосы у этого кого-то были заплетены во множество косичек, да и красная повязка выглядела подозрительно знакомой. Как и босые ноги, выглядывающие из-под одеяла. Джеймс какое-то время ничего не делал. Просто замер в абсолютной неподвижности и стоял и смотрел: на медленно поднимающееся и опускающееся одеяло — в такт спокойному дыханию, — на лодыжки, каждую из которых он мог охватить кольцом из собственных пальцев... Внутри бесновалась буря, но выразить ее внешне Джеймс не смел — боялся, что взорвется, как крюйт-камера, от малейшей искры. Джек повернулся во сне, раскинувшись на кровати, правая рука безвольно свесилась вниз. Джеймс привычно взял его за запястье и вернул руку на прежнее место и… встретился с темным, затуманенным сном взглядом. — О, Джейми, дорогуша… Это и стало искрой. Джеймс схватил его за оба запястья и прижал их к кровати, навис над Джеком, обхватил коленями, не давая тому двигаться. Джек открыл рот, чтобы сказать что-то привычно глупое или привычно язвительное, но не успел. Потому что Джеймс поцеловал его, жестко и грубо, кусая губы до крови, причиняя боль. Джек ответил на поцелуй, как отвечал всегда — с готовностью и охотой, не кусая в ответ, но вовлекая в извечное переплетение языков, смесь дыхания и едва слышного шепота. На самом деле, он все время говорил: и целуясь, и беря, и отдавая. Постоянно бормотание, шепот, смешки. Джеймс молчал большую часть времени, зато Джек говорил за двоих. Джеймс никогда не вслушивался в то, что тот говорил, но теперь ярость словно прочистила голову, заставляя воспринимать все ярко и отчетливо, не отвлекаясь на желание и затуманенные страстью мысли. Он целовал горло Джека, оставляя отчетливые яркие метки, знак принадлежности, пока, наконец, впервые за пять лет не услышал, что говорил Джек. — Дикий-дикий кабан, о-о-о, Джейми, да ты… ох… собственник, я и не думал. Как я в тебе это люблю, ты бы знал, дорогуша, да-да-да, еще раз так, подтверди, что я твой, еще раз, еще… и еще на груди, чтобы вся Тортуга, весь мир видел и знал, что ты мой, ты меня метишь, ты ревнуешь, Джейми… Джейми, дорогуша, если бы ты… ох, знал, как я тебя… но ты не смекаешь, нет… и… Джеймс замер и, оторвавшись от искусанной шеи, посмотрел на Джека. И увидел в его глазах осознание и панику. И услышал — впервые — тишину, заполненную испуганным дыханием. Он расслабил руки, переплел их пальцы и наклонился так близко, что ощущал каждый выдох Джека: — Теперь, кажется, смекаю, — и поцеловал, в этот раз нежно и долго, и получил отчаянно страстный поцелуй в ответ. В конце концов, не имело никакого значения, что он офицер флота, а Джек пират — охотник и добыча в Карибском море слишком часто меняются местами. И то, что они оба мужчины, значения тоже не имело. Да, это грех, но все в этом мире грешники, кроме невинных детей. И, кажется, небеса к нему благосклонны: только что он узнал, что Джек будет к нему возвращаться, и даже, наконец-то, понял, почему. Страх, радость, возбуждение переплелись в теле, вызывая дрожь. Джек потянул его на себя, вовлекая в новый поцелуй, а потом дернул куда-то в сторону. Через мгновение невесомости пол ударил Джеймса по спине, а сверху навалилось тяжелое тело Джека и выбило из него дух. — Ты... что? — Предпочитаю лучшее место для обзора, Джейми. — Джек, ты… Джеймс замер — он впервые назвал его по имени. Да, за эти пять лет он избегал любых обращений, и вот теперь… Джек наклонился, и его косички легли на плечо Джеймса, а одна качнулась у самой щеки. — Я привез тебе подарок. Джек встал, порылся в одеяле на кровати и вытащил оттуда что-то блестящее. Потом сел рядом с Джеймсом и, бесцеремонно схватив его за руку, надел на запястье…узкую полоску золота в виде змеи. — Нравится? — А… — Джеймс посмотрел на браслет, потом на Джека и спросил: — Мне что, теперь это не снимать? Но заметно же… Видимо, возвращение Джека, а может и удар об пол, повредил что-то в голове, из-за чего он говорил такие дикие вещи. И действительно собирался не расставаться с этим… этим подарком. — Ну, я думаю, его можно носить и на ноге. Как у меня. Ну, или еще на что-нибудь надеть, золото ведь мягкий металл. — Джек говорил это с серьезным видом, но глаза его смеялись. — Тогда мне тоже следует отдариться? — Незачем. Ты мне уже кое-что подарил, и, боюсь, я такого же подарка сделать тебе не смогу. — Что? — тихо спросил Джеймс. — Свободу.