Расскажи мне историю

      Больница пахнет для Джексона по-особенному. Она пахнет домом, болью, пролитыми в коридоре слезами и морфием. Она пахнет Марком. Джексон проклял тот день, когда больница приобрела запах любимого человека.       Квартира пахнет для Джексона смертью, книжной пылью, красками и высушенными холстами. Каждый миллиметр удушающего пространства вызывает желание покончить с собой, разорвать грудную клетку, выломать ребра, достать истекающее кровью и болью сердце и выбросить его в мусорное ведро. А еще лучше — в мусоропровод, чтобы следующим утром приносящий боль орган увезли как можно дальше. Но сердце Джексону еще нужно, чтобы спасти Марка.       Джексон проводит в больничной палате дни и ночи, недели и месяцы. Он здесь уже почти полгода и каждый раз боится прийти и обнаружить пустую заправленную койку. Прежде чем войти в палату, Джексон долго настраивает себя: ходит по коридору взад-вперед, делает — или пытается делать — дыхательную гимнастику, успокаивает нервы, глотает слезы. Капли горячие, соленые, они стекают по щекам прямо в рот, и Джексон готов поклясться, что почти чувствует физическую боль. Она распространяется по его телу так быстро, что он не успевает сделать вдох. Но Джексон знает, что Марку больнее.       А еще Джексон знает все об аутоиммунных заболеваниях и дилатационной кардиомиопатии. Впервые услышав об этом, он разнес всю квартиру. На стене спальни до сих пор красуется яркое синее пятно — это Ван швырнул плохо закрытое ведерко с краской, которой Марк хотел нарисовать дельфинов на кафеле в ванной. Вся мастерская Туана разгромлена, уцелели только бережно хранимые Марком портреты Джексона — смеющегося, грустящего, обнаженного.       Джексон боится, вздрагивает, плачет. Он всегда в напряжении, всегда с мигренью, но всегда на полезных для сердца лекарствах. Потому что сердце Джексону еще нужно, чтобы спасти Марка.       Они познакомились на выставке работ Туана. Оба одинокие, разбитые, полные суицидальных мыслей. Полгода назад Джексон возненавидел выставки, потому что они приводят к неминуемой смерти, как вовремя не вылеченный стрептококк, гепатит В или гонорея. Что могло быть хуже аутоиммунного гломерулонефрита? Оказалось, кое-что все-таки нашлось.       Джексон разбил руки в кровь в односторонней драке со стеной.       Ван боится возвращаться домой. Все там напоминает о Марке. Даже чертовы шторы, которые они вдвоем вешали. Марк сидел у Джексона на плечах, изо всех сил стараясь дотянуться до карниза над окном. В итоге оба завалились на пол, потому что Джексон запнулся за ворсистый ковер. Они смеялись, смотря друг другу в глаза и даже не пытаясь избавиться от связавшего их тела куска ткани. Веселье перетекло в поцелуй. Так они в тот вечер со шторами и не закончили.       Кухня тоже напоминает о Туане. Джексон явно видит, как Марк орудует ножом, высунув кончик языка. В последнее время Туан не может держать в руке ничего тяжелее павлиньего пера.       В спальню Джексон не заходит уже три месяца. Он знает, что все там покрылось слоем пыли, но не может пересилить себя. Большая кровать, на которой они занимали мизерное пространство, потому что спали в обнимку, вызывает настолько приятные воспоминания, что от них невыносимо больно. Парадоксально, ненавистно, уничтожающе. Ван отдал любимого кота Марка своим родителям, потому что не мог выносить вида пушистого комка, который отчаянно мяукал, ища хозяина. Джексон возвращается домой только для того, чтобы принять душ и сменить одежду. Он даже зубы по утрам чистит в больничном туалете, а питается исключительно в палате, вместе с Марком, когда он способен что-нибудь съесть. В остальное время Туан на питательном растворе, который попадает в его организм через острую иглу, проткнувшую вену в правой руке. За все время своего пребывания в больнице Марк потерял тринадцать килограмм — слишком много для и без того худого парня.       Джексон тушуется. Перед дверью палаты он привычно останавливается, долго смотрит через маленькое окошко на неподвижного Марка, которому едва хватает сил щуриться, потому что солнечные лучи светят ему прямо в глаза. Джексон думает, что должен быть сильным, гораздо сильнее Марка, чтобы выдержать этот день. Так он убеждает себя ежедневно.       — Потерпи еще немного, Марки… Осталось недолго, — шепчет Джексон сам себе, а затем открывает дверь, испуганно входя в болезненный вакуум, стены которого давят на его мозг, зажимают в тиски, пока хрупкая корка не лопается от слишком сильного давления.       — Здравствуй, малыш, — ласково произносит Джексон, подходя к больничной койке. Марк медленно поворачивает голову и улыбается так лучезарно, что у Вана щемит сердце. Мысль о том, что однажды он лишится этой улыбки навсегда, заставляет его задержать дыхание. Джексон не знает, что будет после его смерти, да и плевать ему — Марк Туан должен прожить свою жизнь до самого конца.       — Медсестра сказала мне, что ты поехал домой, — говорит Марк, пытаясь вытянуть руку. Джексон тут же хватает его хрупкую ладонь, наклоняется и нежно целует. Мягкость чужой кожи поражает.       — Ты просто поразительно нежный. Везде. — Джексон многозначительно вскидывает бровь, осматривая Марка с ног до головы. Туан смущается и тянет на себя одеяло, но Ван перехватывает его руку и наваливается сверху. — Просто удивительно, что твоя кожа такая… бархатная? — Джексон усмехается. — Нежная, мягкая, сладкая.       — Ты что, голоден? — с издевкой спрашивает Марк. — Ты перешел от ощущений к вкусу.       — Вряд ли я смогу когда-нибудь насытиться тобой.       — Я заезжал к родителям, они пообещали навестить тебя через пару дней, — лжет Джексон. Он действительно был у родителей, но лишь для того, чтобы сообщить им о своем решении. Убитую горем мать он все еще не мог выбросить из головы, но все же смог вытрясти из обескураженного отца обещание заботиться о Марке, потому что своих родителей у того нет. Родители Джексона и правда навестят Туана, когда пройдет действие наркоза, и сообщат ему о том, что Вана он больше не увидит… но тот всегда будет внутри его груди.       — Боюсь, не смогу их толком развлечь, — грустно произносит Марк и закрывает глаза. В последнее время его постоянно клонит в сон, и врач говорит, что ждать больше нельзя. Если не пересадить Марку сердце, он не протянет и двух месяцев. В списке на пересадку Туан слишком низко. Первое, что сделал Джексон, узнав об этом, так это проверился на совместимость. Тогда ему сказали, что его сердце подойдет Марку.       — А расскажи мне что-нибудь, — тихо просит Марк, приоткрывая один глаз. Джексон смотрит на него с нежностью, любовью и хорошо спрятанной болью. Ван привычно ложится на самый край койки и бережно обнимает Марка, зная, что двигать его нельзя.       — О чем ты хочешь послушать? — спрашивает Джексон, хотя заранее знает ответ.       — Расскажи мне историю, Джексон, — просит Марк, задорно улыбаясь. Он весь в краске, влажные волосы прилипли ко лбу, а ступни все в пыли от старой штукатурки. Джексон смотрит на него и думает, что не видел никого красивее.       — Какую? — спрашивает Ван, ловко орудуя малярным валиком.       — Что-нибудь романтическое, — отвечает Марк и тянется за блокнотом, старым погрызенным карандашом и очками. Джексон и не заметит, как Туан начнет рисовать его.       — Расскажу тебе о том, что Солнце любило Луну так сильно, что каждую ночь умирало, чтобы позволить ей дышать.       — Звучит интересно. Можно мне быть Солнцем?       — Нет, Марки. Ты — моя Луна.       Когда Марк засыпает под действием обезболивающих, Джексон тихо выходит из палаты и кивает ожидающей его старшей медсестре. Та ведет его к заведующему отделением трансплантологии, попутно раздавая указания. Одним из них является подготовка Марка к операции. В кабинете трансплантолога Джексона еще раз спрашивают, уверен ли он. Его заставляют снова прочитать подписанное им соглашение, настоятельно рекомендуют изменить решение, но Ван пропускает все мимо ушей и только просит, что Марку позволили выжить.       Раздеваясь перед операцией, Джексон протягивает медсестре сложенный пополам лист бумаги и просит передать его Марку, когда тот придет в себя.       Лежа на операционном столе, Джексон протягивает к Марку руку. Анестезиолог замечает и выпрямляет руку Марка, позволяя Вану переплести их пальцы. Джексон засыпает под мерный писк медицинского оборудования и с ощущением теплоты и нежности чужой кожи. Вану кажется, что он слышит заливистый смех Марка у себя в голове. Ему снится сладкий сон, хоть и говорят, что под наркозом снов не видишь. Едва ли можно назвать сном то видение, что пришло к Джексону перед смертью.       Джексон чувствует щекотку и резко поднимает голову. Марк улыбается и ведет павлиньим пером, которое привез из Шри-Ланки, вдоль позвоночника Вана. Джексон недовольно стонет и зевает, сгребая Туана в охапку. Марк тихо смеется и прижимается к возлюбленному всем телом.       — Ты ранняя пташка, Марки, — бормочет Джексон, находясь на грани между сном и бодрствованием. Последнее, что он слышит, прежде чем провалиться в сон, это ответ Марка:       — Верно, Солнце еще не встало. Ты — мое Солнце, Джексон. А я — твоя Луна.       «Мой любимый Марки, я долго думал, что должен написать тебе. Ты будешь ненавидеть меня… или уже ненавидишь, да? Думаю, что да. Знаю, что ты бы лучше умер сам, но я не мог позволить этому случиться.       Надеюсь, со временем ты забудешь обо мне, малыш. Возможно, пройдет много времени, но ты должен жить дальше. Прости за то, что разгромил нашу квартиру. Я сделал это еще в тот день, когда тебя положили в больницу.       Помнишь историю, которую я рассказывал тебе, Марки-Пух? Историю о том, что Солнце любило Луну так сильно, что каждую ночь умирало, чтобы позволить ей дышать. Хочу рассказать ее тебе в последний раз…       Была на небе Луна, такая красивая, как это только было возможно. Только звезды могли увидеть эту красоту, а Солнце не могло. Оно так пылало, светило так ярко. Луна была такой сияющей, но могла являть свою красоту только по ночам. Солнце, уязвленное и свирепствующее, вновь и вновь проливало слезы от чувства грусти из-за слепой надежды увидеть Луну. Дни становились темнее от печали угасающего Солнца. Волны обрушивались на берега из-за бушующего шторма. Солнце решило, что раз оно не может увидеть Луну, то найдет иной способ показать свою любовь. Луна была в заблуждении, пока Солнце мучилось в раздумьях. Видишь ли… Луна любила Солнце так сильно, что, когда то исчезало, она не желала сделать ни единого вдоха, потому что не видеть любимого сегодня — эта боль хуже смерти. Солнце не могло видеть, но могло слышать, могло чувствовать ее душу, и вскоре все стало ясно. Теперь Солнце умирает каждую ночь, чтобы позволить своей истинной любви дышать, ибо это положило конец всем ее страданиям…       История, как она должна быть услышана.       И никто не узнает, что это история о тебе и обо мне.       Потому что ты моя Луна, Марки. А я — твое Солнце».