Ты моё спасение

      Кажется, что может быть больнее смерти близкого человека? — Расставание с ним. Смерть забирает, не оставляя выбора. А расстаемся мы осознанно, зная, что пока этот человек жив — есть пусть малейшая, но надежда все вернуть. C их последней встречи прошло почти две недели. Ни один не пытался поговорить с другим, и пусть с того дня в сердце каждого зияла рана, которую еще долго придется залечивать, они мирились со своей болью, стараясь не замечать ее. Но как можно не замечать то, что не оставляет тебя ни на секунду? — Правильно, никак.

      Кажется это называется депрессией? Но у меня нет депрессии, я просто не выхожу из своей комнаты, просто не ем, просто не разговариваю, лишь смотрю на стенку с нашими фотографиями: это наша поездка в Пусан, это — первое живое выступление на улице, я помню как он заставил меня сделать это. Перевожу взгляд от одного фото к другому: мой день рождения, вечерние посиделки у меня дома, когда родители уехали и мы: я, Чимин, Су Ри и Джин, устроили пижамную вечеринку… И вновь рыдания подступают к горлу, но я молчу, не в силах выдать и звука. Соскакиваю с кровати и рывками срываю фотографии со стены, не слышу как в комнату входит сестра, и отталкиваю ее, когда она пытается остановить меня. Су Ри заключает меня в свои объятия, вместе мы садимся на пол, и я плачу, утыкаясь носом ей в плечо.       Прошло две недели, за это время не было ни дня, когда бы я не думала о нем, я даже пару раз вышла из дома, но лишь для того, чтобы оказаться там, где мы были вместе. Я ходила в наше кафе, заказывая его любимый латте, гуляла в нашем парке, мне все время казалось, что он рядом. Я была на мосту реки Хан, где он спас меня — в этот момент я злилась на него за это. Если бы не он, то нам бы не пришлось испытывать эту боль.       Спустя три недели Су Ри решила, что у меня депрессия, потому что я вновь престала выходить из дома, почти все время провожу в кровати, пересматривая все те же фотографии, и плачу…тихо и беззвучно, так чтобы никто не услышал и не увидел, и посвящаю все свое время мыслям о смерти. Но депрессия — это лишь побочный эффект умирания. Люди привыкли называть время от рождения до смерти — жизнью, я же называю это иначе. Мы умираем, а не живем. Тихий стук в дверь, сестра заходит в комнату и присаживается на край кровати. — Ми Ра, давай прогуляемся? — Не хочу. — Малышка, пожалуйста. — Я не пойду. — У тебя депрессия! — У меня нет депрессии. — Ты не выходишь из дома, не ешь, смотришь в одну точку, и проклинаешь мир, за то что не погибла тогда! — перечисляет она на пальцах. — У тебя депрессия! — У меня нет депрессии. — Ми Ра, я уговорила родителей съездить на Чеджу, понимаю, что это не лучшая идея, но я хочу как лучше. Может хоть это приведет тебя в чувство? — На этих словах Су Ри вышла из комнаты. И зачем она это придумала? Но это решение уже было невозможно исправить, так что тем же вечером я с семьей сидела в самолете, слушая песни, которые мы записали вместе с Чимином.       Я надеялась, что притащив меня на остров, мне позволят также как и в Сеуле, сидеть в комнате, но в планы Су Ри входили многочисленные попытки развеселить меня. Но почему-то никто не спросил, нужно ли это мне? После долгих двух дней «веселья» я пошла прогуляться одна, все-таки это очень красивое место. Мы приезжали сюда каждый год, пока я училась в младшей школе. Так получилось, что я пришла на скалу, где мы с Су Ри любили сидеть, свесив ноги над водой.       Я стояла на самом краю, думая о своей жизни, думая о словах мамы. Она сказала: «Мне жаль», — как будто это чем-то поможет. Люди говорят — жаль, когда не знают, что еще сказать или когда не знают, что сделать. Но ведь она может помочь? Может, но не хочет. В какой момент выгода стала важнее чувств, в какой момент материальное благополучие стало важнее душевного. Но, пусть так, я не собираюсь так жить, просто не хочу, и пусть меня любили не долго, но глубоко и всей душой. Я ведь права, Пак Чимин? Разве не в этом смысл нашей жизни?       Мне хотелось сделать шаг навстречу синим волнам, как сильный порыв ветра сбил меня с ног и я упала на камни. И снова слезы, я села обхватив колени руками, даже не замечая саднящих ранок, из которых струйками стекала кровь. Это было непереносимо, каждая секунда была хуже предыдущей. Знаете, когда попадаешь в реанимацию, тебя просят оценить свою боль по десятибальной шкале, меня просили это сделать в детстве, когда я попала в аварию, я помню, как я не могла даже вздохнуть, и лишь адское пламя сжигало меня изнутри. Тогда я оценила боль девяткой, и тогда же медсестра назвала меня храброй, потому что я оценила десятку девяткой. Но это было не так. Я дала боли лишь девять баллов, но потому что боялась потерять свою десятку. И вот это была она. Это была огромная и кошмарная десятка.