Пламя

Люси мёрзла. Холод внутри, холод снаружи. Он инеем застывает в лёгких, превращая дыхание в прозрачные белые облака. Он неприятно колется на кончиках пальцев. Он заставляет дрожать всем телом и вкрадчиво, пробираясь сквозь колючий плед, вздымает на спине табуны мурашек. Люси ёжится, с ногами забираясь в кресло. За окном — минус и кружится снег. В квартире — на пару градусов теплее. Батареи застыли, отдав последнее тепло, и теперь стоят железными изваяниями у стен, потеряв своё предназначение. Тонкие, побелевшие от холода пальцы судорожно сжимают кружку с когда-то тёплым чаем. Хочется встать и сломя голову нестись в гильдию. Там в камине танцует тёплый огонёк. Там улыбки душу греют. Там всегда смех и веселье. Там тепло всегда. Но стрелки часов неумолимо тянутся к потолку, знаменуя полночь. Все давно разошлись, ведь гораздо приятнее провести вечер дома, с семьёй или любимой книгой — каждому своё. И в гильдии сейчас — пусто и тихо. Наверное. Проверять даже не хочется — видеть её полной жизни гораздо привычнее… и приятнее. Хартфелия тяжело вздыхает и сильнее кутается в плед. Сейчас бы заснуть, но только крутишься с места на место. И пьёшь чай залпом. Крепкий, жгуче-горячий. Но он не греет. Холод так же покалывает кожу и превращает дыхание в пар. Люси прикрывает глаза, и почему-то вспоминает огонь. Яркие, пляшущие в камине языки пламени. Теплые. И такие же, только намного жарче, — ласкающие его кожу. Сейчас хочется сорваться и высказать. Всё, что набралось за всё время. И сказать. Самое важное. В двух словах. На кухне, словно в ответ на немой крик души, гремит кастрюля и уже через пару секунд слышится довольное чавканье. Ему хорошо. Наелся — и счастлив. Ни тебе холода, ни тебе… любви. Хартфелия с усмешкой выдыхает и, закусив губу, зовёт осипшим от долгого молчания голосом. Хриплым, едва слышным шёпотом. Но знает же — услышит. И он слышит. Немного боязливо, словно пойманный на горячем ребёнок, выглядывает из-за двери и улыбается набитым ртом. Широко так, искренне. А главное — тепло. — Нацу, согрей меня… — шепчет девушка, поправляя спавший плед и зябко передёргивая плечами, — Пожалуйста… Драгнил с совсем детским любопытством подходит и садится рядом, сгребая Хартфелию в охапку. Она и правда холодная. Жмётся к нему и утыкается холодным носом в грудь. Она дрожит, и Нацу, прижав её к себе, кладёт голову ей на макушку. — Люси странная, — задумчиво тянет он, и как-то глупо улыбается. — Игнил! Игнил! А правда, что дракону не страшен огонь? — воодушевлённо улыбаясь, спрашивает мальчишка, падая на траву перед дремлющим отцом. — Правда, Нацу. Мы и есть порождения огня, нет смысла бояться того, что часть тебя, — глухо хрипит тот, приоткрыв правый глаз и по-доброму оскалившись. — Ты тёплый, Нацу… — тихонько шепчет Люси, стараясь прижаться к тёплому и мягкому другу ещё ближе. — Люси странная, — повторяет. Но голос словно надкололся, упав на несколько октав. — И мы можем подчинять огонь? Весь-весь? — с маниакальным блеском в глазах верещал мальчонок, вглядываясь в янтарные глаза дракона. — Почти весь, Нацу, — усмехнувшись, хрипит в ответ тот, — Один огонь нам подчинить не под силу. Нацу жарко. По венам словно бежит раскалённая сталь, заставляя сердце биться быстрее и быстрее, вырываясь из костяной клетки. Огонь обжигает, словно изжаривая его изнутри. И в груди нарастает клокочущее рычание. Что-то дикое, необузданное, будто проникает в него, смешиваясь с кровью и разгоняя её с бешеной скоростью. — Что это за огонь, пап? — нетерпеливо спрашивает мальчик, и в глазах загораются огни — предвкушение и ожидание. И черти пляшут вокруг костров. — Ты ещё не знаешь этого пламени, Нацу, — с доброй иронией осаждает его дракон, задумчиво прищурив глаза. Это — огонь. Жаркий, испепеляющий саму сущность. Он словно поглощает каждую клетку, сжигая её дотла… Лёгкие сжимаются, воздуха мало. Слишком мало. Нацу, подхватив пригревшуюся на его руках Люси, подходит к кровати и, опрокинув девушку на неё, распахивает окно настежь. И вздох — глубокий, тяжёлый. Драгнил словно пытается совладать с пламенем, но — тщетно. Оно только сильнее разгоняет кровь. — Нацу… — тянет Хартфелия, разом выдыхая весь воздух из лёгких, — Ты самый лучший… Парень молча притягивает её к себе и, резко выдохнув, вдыхает аромат её волос. Такой приторно-сладкий, нежный и неимоверно желанный. Этот запах преследует его, он снится в самых сладких кошмарах. Он — словно наркотик. — Но как я узнаю, что это — тот самый огонь? — не сдержавшись, вновь задаёт вопрос мальчик, большими серо-зелёными глазами заглядывая в искрящиеся добротой глаза отца. — Этот огонь — единственный, жар которого опалит твою чешую, — задумчиво говорит тот, положив голову на траву, — И если ты впустишь его — он сожжёт тебя изнутри. — Я люблю тебя, Нацу… — словно собравшись с мыслями, выдыхает девушка и прячет улыбку, прижимаясь к его груди. — Но зачем его впускать, если он сожжёт? — непонимающе спрашивает мальчик, склоняя голову набок. — Потому что хоть раз ощутив жар этого огня, ты больше не согреешь себя своим пламенем. — И я… наверное… — растерянно шепчет он, утыкаясь носом в её мягкие, пахнущие фиалками волосы, — Да. Я тоже тебя люблю. И нить дружбы, удерживавшая сердце, будто обрывается. Лопается, как тонкая струна. И сердце падает. Вниз, где его неизбежно испепелит огонь. Но языки пламени только ласково касаются, не смея обжигать. Они обволакивают, согревают его. Они тонкими алыми нитями вплетаются в кровь, разгоняясь по жилам с бешеной скоростью. Они дарят тепло. — Но что это за огонь такой, Игнил? Ну скажи… — Любовь, Нацу. Этот огонь — любовь. За окном кружится, залетая в распахнутое окно, снег. Им — не холодно. У них поцелуи клеймом горят на коже. У них — дыхание. Частое и в унисон. И пламя у них. Одно. На двоих.