Полегчало?

      Целиться из пистолета, когда у тебя заплыл глаз, оказывается, очень удобно.       Вообще всё удобно, когда у тебя в руке пистолет. Привычная тяжесть отвлекает от мыслей – Микки за всю жизнь столько не думал, сколько за прошедшие несколько дней. Ему не нравится: мыслитель из него откровенно никакущий. Ещё больше не нравится не видеть выхода, хотя решение принять это не мешает. Правильное или нет, хер знает. Судя по тому, что он чувствует себя так, будто его внутренности намотало на танковые гусеницы, правильное. Опыт подсказывает.       Тишину заброшки разрывает звук первого выстрела, в ушах звенит. И всё. Никакого удовлетворения, вообще больше ничего. В ушах звенит, а в башке пусто, как в пустыне в середине лета.       Микки делает второй выстрел, потом третий и четвёртый. С пятым начинает злиться, потому что чёртова кукла как сидела на бетонных блоках, так и сидит. Лыбится ещё издевательски. Микки длинно выдыхает, вращает головой, встряхивает рукой и снова прицеливается. Мимо. Мимо.       Мимо.       На этот раз палец почти соскакивает с триггера, потому что Микки замечает движение краем глаза. И смотреть не надо, чтобы понять, кто это, но он всё равно смотрит – не сдерживается. Цепляется взглядом за царапину на левой скуле, стискивает зубы и снова делает выстрел.       Микки слышит ещё несколько шагов у себя за спиной, когда эхо стихает, но на счёт «два» по ушам уже бьёт тишина: Галлагер останавливается где-то за спиной, вне поля зрения.       Не смей оборачиваться.       Микки слышит тихий смешок.       Гусеницы размазывают по асфальту.       — Так что, спасибо мне за удар рукояткой и выстрел в задницу?       Что, блядь? Галлагер, даже не смей говорить, что ты пришёл сюда не обвинять.       Микки прицеливается и снова стреляет.       — Просто хотел убедиться, что ты в порядке, – продолжает тот.       Микки сжимает рукоятку так крепко, что на ладонях можно пересчитать её трещины.       — Эй, – окликает Галлагер, – я не могу перестать думать об этом. О том, что случилось.       Микки не может перестать думать о том, что ему просто надо сделать ещё один выстрел. И забыть то, что только что услышал. Можно решить одним выстрелом две проблемы: просто вышибить себе нахер мозги.       — Посмотри на меня наконец! – требует Галлагер, повышая голос.       А Микки уж было подумал, что он святой. Очередной выстрел похож на «нет»?       — Ладно, – это звучит уже спокойно.       Как и мягкие шаги позади.       Как и аккуратно прикрытая стальная дверь.       Спокойствия нет только в выстрелах: Микки не опускает пистолет, пока не достреливает обойму, а потом замахивается и запускает его в стену.       Кукла без головы валяется рядом с бетонными блоками.       Он же хотел попасть в куклу, хотел, чтобы выстрел был похож на «нет», так в чём опять проблема? Почему так паршиво? Да потому что вдруг выяснилось, что его ни в чём не винят.       Потому что вдруг выяснилось, что гусеницы танка – это не предел.

* * *

      Алкоголь блокирует чувства. Во всяком случае, Микки нравится так думать. Хотя вообще-то ему сейчас ничего не нравится, начиная собственной паскудной жизнью и заканчивая пойлом в бутылке, у которого вкус такой, будто пополам разбодяжены бензин и спирт. Ни от стрельбы, ни от выпивки легче не становится, но он не может вспомнить ни одного дня на этой неделе, чтобы во рту не было горечи, а пальцы не воняли железом и гарью.       Охуенная выдалась неделя. А в день, когда Микки прострелил ту куклу, он думал, что хуже уже не станет.       Когда он успел начать узнавать Галлагера по шагам? Представление, надо думать, начинается, и легче становится именно в этот момент. Не от алкоголя или запаха жжёного пороха – потому что всё.       Всё.       — Так это правда? – с вызовом спрашивает чёртов Галлагер, и Микки опрокидывает в себя большую часть оставшегося пойла. – Собрался жениться? На ком? На Энджи Заго? Или на другой дешёвке, которую ты трахал в попытке доказать себе, что я тебя не интересую?       Осколок бетона отлетает к противоположной стене, пока Микки продолжает мысленно повторять реплику. Смысл утекает, да и к дьяволу его. И так понятно, что это конец.       Он слышит шаги и не сразу соображает, что они удаляются. Зачем он подходит к оконному проёму? Собрался привлечь внимание угрозой суицида?       Не смешно.       — Какого хуя, Галлагер?! – не сдерживается Микки, когда вчерашняя бутылка с одного броска превращается в пыль, и Йен раскидывает руки.       — Так он говорит! – выкрикивает он и сначала тупо смотрит на уходящего Микки, а потом зло хмыкает и идёт следом.       Они молча пересекают несколько лестничных пролётов, и Микки успевает понадеяться, что разговор на этом закончился, но нет.       — Вот как. Всё кончено.       На Микки наконец алкоголь подействовал или у Галлагера правда голос дрожит?       — Твой отец выбил из нас дерьмо, – упорно продолжает он, не отставая ни на шаг, – и ты просто решил жениться, без лишней болтовни? Вообще?       Он ухватывает его за плечо и тянет на себя, но Микки скидывает его руку и со злостью оборачивается. Ему кажется, что внутри чёртов адовый котёл, который переворачивается, покрывая волдырями, когда Йен снова берётся за плечи Микки.       — Да ты отъебёшься? – шипит он, отпихивая его от себя, и часто дышит.       «Какого хуя ты творишь, Галлагер?!» – хочет опять проорать Микки, но молчит, потому что как белый день ясно, какого хуя творит Галлагер. Поставь себя на его место, еблан! Он не ты. Он не бегает от разговоров и не ныкается по недостроям, просирая жизнь.       — О, поунижаем гея? – вскидывает брови Йен и брезгливо качает головой. – Это даёт тебе почувствовать себя мужиком? Так давай.       Он подходит ближе под непонимающим взглядом Микки, и у него такой вызов в лице, что Микки хочет отступить – и отступает. Расслабляется, вставая ровнее, давая понять, что не собирается драться.       — Вперёд! – уже орёт Галлагер, продолжая наступать. – Сделай это!       Микки бьёт в живот. Аккурат в селезёнку, вынуждая Йена сложиться пополам и упасть на одно колено.       — Блядь, – выругивается шёпотом.       На себя. За несдержанность. Нахера он сдался Галлагеру, нахера? В чём он пытается кого-то убедить? Жил бы себе дальше со своим богатым любовником, который задаривает его подарками, и оставил Микки в покое. С ним не выбраться из той жопы, в которой они живут, так в чём грёбаный смысл?       Микки подбирает с земли брошенную бутылку с остатками мутной дряни и уже собирается уходить, когда слышит сзади слабое:       — Ты любишь меня. И ты гей, – и оборачивается, чтобы увидеть, как Йен поднимается с коленей. – Просто признай это. Хотя бы раз.       У него столько мольбы в голосе, что Микки кажется: это последний гвоздь в крышку гроба. Все всегда умоляли его оставить их в покое. Никто не умолял остаться. Ни единого раза.       — Признай...       Микки перебивает ударом по лицу. Не таким сильным, как мог бы, потому что сбит с толку, и это мешает злости. У него мысли скачут в голове, как чёртовы блохи на помоечной собаке, а рухнувший на землю Галлагер смеётся. Если смеётся, значит, не больно. И не должно быть, наверное, потому что у Микки ощущение, будто он съездил по морде самому себе.       Пожалел. Сильнее надо было бить.       Микки запутался. Как же он запутался. Он хочет, чтобы Йен сорвался в ответ. Чтобы перестал улыбаться этой полубезумной улыбкой, будто ему только что открылись все тайны мира, поднялся с земли и въебал Микки изо всех сил. Чтобы молотил его, как блядскую грушу, разбивая в фарш лицо и отбивая внутренние органы, чтобы выбил всю дурь из башки. Пускай его накроет амнезия, чтобы он забыл всё на свете, включая собственное имя и Галлагера.       Особенно Галлагера.       Микки хочет, чтобы Йен доминировал. Чтобы поставил на колени, чтобы схватил за волосы и долбился в глотку. Вот это правильно. Без лишних вопросов и болтовни – Галлагер умеет, как бы ни отрицал и ни мялся.       Но он просто ждёт удара, даже не пытаясь защищаться. Просто мелет языком, провоцируя.       — Полегчало? – ровно интересуется он, пытаясь подняться. – Почувствовал себя мужиком?       А Микки снова срывается, потому что не почувствовал ничего, кроме стыда и желания схватить Йена за воротник и рывком поднять на ноги. Но он этого не делает – чтобы не давать лишних надежд ни себе, ни ему. Йен заслуживает кого-то получше.       Микки бьёт его ногой в челюсть, и он снова тяжёлым мешком валится на землю. Без единого звука. Если Микки его убил... Он застывает на месте, не в силах шевельнуться, и борется с желанием упасть на колени и проверить пульс. Да сделать хоть что-нибудь, только бы не стоять истуканом и не смотреть, как изо рта стекает на землю бордовая струйка крови.       Самая бесконечная секунда в его жизни – до стона Йена.       И тогда всё, что Микки себе позволяет, – это отбросить в сторону бутылку и, сказав:       — Теперь полегчало, – уйти.       Пиздёж, но об этом говорить ни к чему. Тяжелее, чем сейчас, ему было один раз – и тоже с Йеном. Зачем он вообще появился в его жизни, зачем гоняется за Микки с вопросами, почему не плюнет? Даже Микки понимает, что между ними пропасть, которую не преодолеть: пристрелят по дороге.       «Ты любишь меня».       Зачем он это сказал? Унижение за унижение? Признание, чтобы потом злорадствовать? Микки никого не любит и ни о ком не заботится. Микки просрёт жизнь по колониям, зарастёт татуировками и сдохнет один в сточной канаве. Никто и никогда об этом не узнает, если только не будет бегать след в след с бесконечными «почему».       Он невольно улыбается и прижимает руки к глазам, которые печёт так, будто он только что сваривал стальные прутья без маски. Сжимает руки в кулаки, царапая себя ногтями, лишь бы выскрести из черепа это «Ты любишь меня»: Микки кажется, что эти слова останутся шрамами вроде пуль старухи на его заднице.       Где будут эти шрамы, он понять не может.       Микки заворачивает за угол и не выдерживает – оборачивается. Йен уже стоит на ногах и прижимает одну руку к лицу. Вот теперь полегчало.       Йен заслужил кого-то получше, а Микки... Микки потащит его за собой. Вниз под гору без шанса выбраться. Так что лучше им держаться друг от друга подальше и обо всём забыть.       Йен делает несколько шагов в сторону единственного выхода из этого колодца, и Микки срывается с места и бежит прочь. Дыхалка сбивается уже через квартал, но он только ускоряется, даже когда в глазах темнеет, а в ушах начинает шуметь.       Йен найдёт кого-то получше, а Микки...       А Микки попытается не спрашивать у себя, когда стал называть его по имени.