Незабвенный портрет

Я набираю в поисковике «Гуэртена Вайсс, полный список работ». Пальцы дрожат – непонятно почему. Мне часто говорят, что моё творчество вдохновлено именно им. Я киваю и не объясняю, что я лишь раз была на его выставке, это произошло десять лет назад и я ничего оттуда не помню. Почти ничего. Из упрямства все эти годы я ни разу не искала его картины в Интернете, ни разу не пыталась посетить другие выставки – то ли не хотела, чтобы подозрения в плагиате обрели под собой почву, то ли не желала верить, что мои работы не уникальны. Кто знает. Меня вообще часто называют упрямой. Ещё – пугающей. Что-то им не нравится в моём взгляде. А ещё говорят, что я не умею бояться. Я пальцем не пошевелила, когда рядом со мной, буквально в полуметре, упала огромная сосулька. Ни разу не вздрогнула от скримера в фильме ужасов. Не испугалась, когда моя сестра пыталась выцарапать мне глаз кистью. Шрам чуть левее и ниже глаза до сих пор есть. Сейчас я уже понимаю, что сестра любила меня – по-своему. Была ко мне привязана. Шила мне тряпичных кукол с глазами-пуговицами и зашитыми ртами, говорила, что это мои новые друзья. «Новых друзей» забирали родители, строго велели Мэри не пугать сестрёнку – хотя сестрёнка в упор не видела, что в них такого страшного. Если бы я только понимала признаки, если бы хоть раз испугалась и прибежала к родителям в слезах – всё могло бы быть по-другому. Но я смотрела, как Мэри уродует ножницами игрушки, как отрывает головы мухам – и ничего не замечала. Когда я нашла трупик воробья среди её кукол и моих плюшевых кроликов, рассевшихся на «чаепитие», я просто выбросила его. Уж не знаю, почему, но настоящих друзей у меня не было. Может, боялись меня. Может, я сама не хотела их заводить. Мне хватало Мэри, с которой мы не были особенно близки, несмотря на все её старания, и воображаемого друга. Не куклы. Мэри любила рисовать – и я повторяла следом за ней. Это было, наверно, единственное занятие, сближавшее нас, потому что в чаепития играть я не любила. Мэри рисовала красивых девушек в голубых платьях, своих кукол, но особенно часто – нас вдвоём. Я рисовала женщин в красных платьях, разноцветные розы и мальчика с фиолетовыми волосами. Вот как раз с ним-то рисунки Мэри до жути терпеть не могла. Похоже, выставка Гуэртены всё же произвела впечатление на нас обеих. Я помню картину «Забытый портрет» - спящий полусидя молодой человек, и чем дальше, тем ярче и в больших деталях она вспоминается. Мне она понравилась – а Мэри, похоже, нет. Она кричала, срываясь, что я глупая, что у людей не бывает фиолетовых волос, что никто не ходит в порванных пальто, кроме бомжей, а я продолжала раз за разом воспроизводить на бумаге одно и то же лицо в окружении голубых роз. И однажды, увидев очередную мою жалкую, детскую копию «Забытого портрета», Мэри на меня напала. Когда Мэри забрали, мне удивительно легко удалось привыкнуть к тому, что я одна, как будто и не было у меня сестры. Воображаемый друг у меня оставался, даже когда я вышла из возраста, в котором такие друзья считаются нормальным делом. В шестнадцать я даже представляла себе, что влюблена в него – наваждение быстро прошло, но странное чувство, будто я ему обязана чем-то очень важным, осталось. Может, тем, что он спас меня от дальнейшего влияния душевнобольной сестры? Вряд ли, я жила бок о бок с ней года три, и за это время я не… Стоп. Почему это года три? Двенадцать же, столько было и мне, и Мэри, когда она покусилась на мой глаз. Почему-то я отсчитываю время от… похода на выставку? Какая нелепость. Поисковик первой же строчкой выдаёт мне официальный сайт – неудивительно. Клик. Галерея. Клик. Показать всё. Та памятная выставка была небольшой – всего два зала. Я не могла знать всех его работ. И всё же каждая миниатюра на странице мне на удивление знакома. Я кликаю на одну из чёрно-белых миниатюр, на которой угадывается силуэт девушки с зонтом. Мне отчётливо вспоминается, что зонт должен быть красным. «Женщина с зонтом». Утеряна после смерти Г. Вайсса. Фото предположительно 6250г. Значит, видеть её я не могла. Переходим к другим картинам. Частная коллекция. Утеряна. Частная коллекция. Частная коллекция. Хорошо, я могла их случайно пролистать когда-то давно в Сети. Но утерянные картины, от которых остались только чёрно-белые репродукции – откуда я помню их цвета? Что-то не схо… Что за чертовщина. На безымянной картине изображена девочка, к которой тянутся синие тощие руки. Девочке лет девять на вид, на ней белая блузка, красные юбка и галстук. Девочка – копия меня. Именно в тот день я была одета так. Почему-то это я тоже помню. Берегись рук. Почему в моей голове вдруг всплывает эта фраза? Руки, синие руки, берегись рук. Голую тёмно-зелёную стену пронзает рука, жадно тянется, жаждет схватить. Нельзя, чтобы рука коснулась тебя. Нельзя, чтобы тебя поймала Женщина в Красном. Нельзя, чтобы с твоей розы осыпались все лепестки. Что это такое вообще. Каждую ночь мне снится сон о том, как меня окружают они. Картины. Статуи. Манекены. И в тот момент, когда я загнана в тупик, когда они, ухая и скрежеща, приближаются ко мне… нет, я не просыпаюсь, я чувствую чьи-то успокаивающие объятия, и кто-то мне шепчет на ухо, что всё будет хорошо. Не отец, не мать. Уж точно не Мэри. Как будто старшая сестра – или брат? Или воображаемый друг, тот самый? Наутро я всегда забываю этот сон. Может, я не боюсь ничего днём, потому что весь отмеренный мне страх остаётся во сне. Но если я его каждый раз забывала, почему вспоминаю сейчас? Надо найти «Забытый портрет». Эта картина точно всё прояснит. Даже просто репродукция на экране ноутбука. Я должна увидеть её снова, убедиться, что она именно такая, какой она отпечаталась в моей памяти. «Забытого портрета» в списке на официальном сайте нет. Ввожу в поисковой строке: «Гуэртена Вайсс. Забытый портрет». Результаты – всё не то. Другие работы Гуэртены. Какая-то статья об утерянных работах других художников. Получается, та картина мне привиделась? Это объясняет то, что с каждым годом я помню её всё чётче и чётче. Значит, я, как и Мэри, всё это время сходила с ума? Мэри. Она тоже помнит эту картину, не может не помнить, иначе с чего бы ей беситься от каждой её перерисовки. И это означает только одно. Сестре нужно нанести визит. *** Казённо-белая палата. Солнечный свет из окна превращает остриженные по плечи светлые кудри девушки в яркий ореол. Я не сразу её узнаю даже – сначала мне не разрешали с ней видеться, чтобы не повредить психику мне и не растравить саму Мэри, а потом… потом я слишком быстро о ней забыла. Совесть сжимает сердце подобно одной из тех самых синих рук. Почему-то меня удивляет то, что она выглядит на свои девятнадцать. На что я подсознательно надеялась – на то, что она застыла в развитии? На то, что где-то спрятан портрет, что взрослеет вместо неё? А вот Мэри меня узнаёт тут же. – Давно я тебя не видела, сестрёнка Иб, – улыбка такая же милая и непосредственная, как тогда – пока она не схватит кисть острым концом вперёд. Но не о том случае я думаю, когда смотрю в её невинные голубые глаза. Меня мучают вопросы, внезапно никак не связанные с «Забытым портретом» и с выставкой Гуэртены. Почему её так и не выписали из детской психиатрической больницы, а просто перевели во взрослую. Почему мои – наши – родители даже не пытались перевести её на домашнее лечение, а просто оплачивали содержание. Боялись за меня? Но почему не беспоколись о ней? Мы родились в один день, мама и папа никогда не относились к ней хуже, чем ко мне… Да она же не похожа ни на кого из нас. Дети, которые не пошли в родителей, обычно смахивают на дедушек и бабушек – но ни у кого из наших ближайших родственников нет ни светлых волос, ни голубых глаз. Мы родились в один день. У нас не могут быть… разные отцы. И всё же почему-то я спрашиваю: – Кто твой отец, Мэри? – Гуэртена, конечно, – отвечает такая незнакомая и взрослая Мэри и широко улыбается. Это какой-то бред. Я и правда не припоминаю фотографий Мэри в младенчестве в нашем семейном фотоальбоме. Но смутные воспоминания о том, что она всегда была рядом, до того происшествия в двенадцать лет, никуда не деваются. – Нет, сестрёнка Иб, я не приёмная. Потому что тогда твоим родителям пришлось бы меня удочерить, а они этого не делали. Вы просто решили, что я была с вами всё это время, и забрали из галереи. А с кисточкой я тогда погорячилась, честно. Просто меня так бесило, что ты могла вспомнить! Ну-ну, не делай такое лицо. Сейчас-то я вижу, что ты вспомнила, а если ещё нет, то вспомнишь. Я просто тебе помогаю! Я же хорошая сестричка. Почему у неё не изменилась манера речи? Физически она взрослая, а в душе тот же ребёнок. Наверно, это от того, что она никак не взаимодействовала с внешним миром? Мне должно быть жаль её. Вместо этого где-то в глубине души разрастаются гнев, разочарование, неприятие… Так и я, и родители так быстро отвернулись от неё не от бессердечия – просто где-то в подсознании знали, что она чужая, что не на своём месте, как… кукушонок? Кукушата выталкивают других птенцов из гнезда. Кого же вытолкнула она? – Любит – не любит, любит – не любит, – нараспев произносит Мэри, прищурившись. – Вспоминаешь? Нет. Ничего точного и ясного, только смутные образы. Последний лепесток голубой розы падает на нарисованный пол. Он спит, не стоит ему мешать. Он сказал, что придёт, если понадобится – значит, придёт. А пока этого не нужно. Он, должно быть, очень устал. – Любит – не любит, – в двух прозрачных аквамариновых озёрах пляшут черти – нет, не черти, манекены, Гибель Личности, экспонат выставки. Синяя кукла с красными глазами – только это не кукла, а кролик, розовый кролик на лугу. – Знаешь, сестрёнка Иб, этот мир – такая же Галерея, только тут есть ещё добро и зло. Я не знаю, зачем они, я не знаю, как их отличить друг от друга. Я, наверное, была злом? Острая кисть, острый мастихин, стебель розы без цветка. И жёлтая роза – она ненастоящая. Сестра тоже ненастоящая. Её нет. «Забытого портрета» нет. – Жалко, что нам не удалось быть вместе навсегда! Если ты ещё не передумала. Тебе же не с кем об этом поговорить – о том, что ты вспоминаешь. А если поговоришь с кем-то кроме меня – будет тебе соседняя палата, сестрёнка Иб. Если бы за бредовые разговоры сразу сажали в психушку, половина из нас всех была бы уже тут. Но говорить об этом я всё равно не буду. Ни с кем – и уж тем более точно не с ней. – Я ещё ничего не вспомнила, Мэри. Но я вспомню и буду знать, что делать дальше. Прости, что не навещала тебя. Прости, пока ещё я могу извиниться. Потому что потом я могу тебя начать ненавидеть, хотя я не знаю за что, – я несу какую-то чушь. Я будто заново переживаю кошмарный сон, который длился слишком долго и был слишком настоящим. – Я буду ждать тебя, сестрёнка! Я не выбегаю из палаты стремглав, будто за мной гонится ожившая статуя. Но я к этому чудовищно близка. *** Наконец картина всей моей жизни закончена. Высох лак, я прикасаюсь к поверхности нежно и чувствую под жёстким глянцевым слоем мазки и зернистую структуру холста. Сколько раз я начинала, забрасывала, едва не ломала кисти в отчаянии, сколько эскизов забраковала. Я не могла нарисовать тебя пустым и безжизненным, как на том портрете, который Гуэртена не писал. Как долго я ловила по закоулкам сознания твою улыбку – и я вспомнила о тебе почти всё, что только можно было вспомнить. Ты лежал почти бездыханным, но мне удалось найти и исцелить твою розу. И тогда, когда ты впервые взглянул на меня осмысленным взглядом, полным мягкости и доброты, я впервые после шага в бездну поняла: я не одна в этой враждебной галерее. Со мной был ещё кто-то живой – не просто живой, а родственная душа. Тот, кто меня защитит. Тот, кого защищу я. Мы не дадим друг другу сорваться в бездну отчаяния, потому что мы оба – непременно оба! – должны выбраться. Как я была наивна. Ты сидел в комнате, полной кроликов – или всё же кукол, угрожающих и красноглазых. Ты говорил с кем-то, но смотрел в бесконечность. Две бессильные пощёчины – я, по правде сказать, и не надеялась, что ты очнёшься, но ты очнулся. Я хочу снова обнять тебя, как тогда. Но пока ты суть лишь холст и краска, и на фоне можно заметить два слабо светящихся красных глаза на огромной синей голове с зашитым ртом: они почти сливаются с чернотой заднего плана, не знаешь – не заметишь. Ты подставлял лицо лучам нарисованного солнца, и я тоже зажмурилась и почувствовала их фальшивое тепло. Где-то рыскала Мэри с мастихином и жаждой покарать нас за узнанный секрет – но тогда это было неважно. Сейчас я понимаю, что ты был слабее и трусливее меня, но всё же заботился обо мне, делал всё, что в твоих силах, преодолевал страх. Не Мэри мне родной человек, а ты. И то же самое тёплое солнце, которое светило для нас двоих в нарисованном мирке Альбома, освещает твои черты на этом холсте. Ты не задумался ни на миг, когда предложил Мэри обменять мою розу на твою, хотя знал, к чему это приведёт. И я тоже знала. Знала – но принимать не могла и не хотела. Да, ты устал, просто устал, поэтому и привалился к стене, и обещал прийти, если так будет нужно. Ты спал, ты не умер, твоя роза не осыпалась, её лепестки не отрывали один за другим в глупой, жестокой детской игре. Ты не двигался совсем, ты не дышал, но я не желала этого замечать. И в последний миг перед тем, как шагнуть в такой желанный реальный мир, я всё ещё надеялась, что вот сейчас, вот сию секунду точно ты появишься из-за угла, улыбнёшься и скажешь, что чуть не опоздал… Ты отдал свою жизнь, чтобы жила я. А я отдала кусочек своей души, чтобы написать твой портрет. Гуэртена говорил, что, если вложить душу в свои творения, они будут жить. А я всем сердцем желаю отплатить свой долг – и вернуть тебя. Ты красишь волосы антоцианином и носишь рваное синее пальто. Ты говоришь, как девушка, носишь в кармане зажигалку и лимонные леденцы. Я помню каждую деталь, каждую мелочь, кроме одной. Я не помню твоего имени… …мой друг, мой брат, мой Незабвенный Портрет. *** Я открываю дверь в совершенно другую больничную палату. Здесь у той, что притворялась когда-то моей сестрой, есть столько красок, сколько потребуется, холсты, бумага, кисти с закруглённой ручкой. Стены расписаны. На одной – солнечный пейзаж и два ребёнка, две девочки, беззаботно играющие, счастливые. На другой – монстр с красными глазами, огромной гривой чёрных волос и окровавленными когтями. А напротив двери – стебель розы с опавшими голубыми лепестками и огромное, во всю стену «Прости». Мне удалось перевести Мэри в частную клинику, где ей позволена подобная роскошь. Деньги на это у меня есть: картины мои на аукционах ценятся, хотя злые языки всё ещё шепчут о плагиате. Мне плевать. Я рисую свою душу, а душа моя осталась в галерее Гуэртены и имеет облик красной розы. На кровати сидит женщина с длинными, спутанными волосами и крохотными морщинками, залёгшими в уголках глаз. Неужели я тоже настолько успела измениться? Возможно ли, что я что-то упустила в своём беге за навязчивой идеей? Возможно. Но иногда приходится жертвовать собой ради кого-то – как научил меня ты. А ещё кем-то ради себя, как научила меня Мэри. – Здравствуй, сестра, – тихо говорю я. Не сестра она мне. Она – не ты. – Прости, что держала тебя в клетке всё это время. Первое время меня ещё терзали смутные сомнения совести. Да, она мне не родня. Да, она проживает чужую жизнь. Но она, чёрт побери, живая душа, которая настолько ненавидит несвободу, что сбежала из Галереи такой ценой… Но потом всё прошло. Она – не такая. Да и мы с тобой не очень похожи на нормальных людей… но она ведь и не человек даже. – Весь этот мир – клетка. Я гналась лишь за иллюзией свободы, – где прежние детские интонации? Только горечь и боль. – Знаешь, почему я до сих пор не сбежала из этих стен, Иб? Потому что снаружи другие стены, куда толще и крепче, хотя их глазами не увидишь. Закон. Мораль. Я была счастлива, когда путешествовала по своей Галерее вместе с вами двумя, но не понимала этого. – Я пришла вызволить тебя. Не вернуть в Сфабрикованный мир твоего отца – привести тебя в мой собственный. Он не будет похож на твою родную Галерею, но… только там мы сможем быть счастливы. Мэри глухо смеётся. – Ты же ненавидишь меня. Но, знаешь, Иб, у меня ведь нет другого выбора – только поверить тебе. И ещё… мне так хочется этого. Верить. Даже не знаю, почему. Я вытаскиваю из сумки холст и разворачиваю его на полу. Окно моментально тускнеет – за ним больше нет солнца, нет деревьев, земли, неба – лишь пустота. Я чувствую, как исчезают вдруг все санитары, все пациенты, весь персонал больницы – только назойливо продолжает капать где-то вода. Если я подойду к двери палаты, она будет заперта, а снаружи я услышу чьё-то тяжёлое дыхание. Когда делишься со своими творениями душой, в них проникают и демоны. Но я не подхожу к двери. Я беру Мэри за руку и ступаю на покрывшуюся рябью поверхность холста. И холст глотает нас обеих, чтобы мы оказались по ту сторону моей воспалённой фантазии, ведь неизвестно, кто из нас более сумасшедший: девочка, что не знала добра и зла и всего лишь хотела выбраться, или я, что раскроила собственную душу на лоскуты, чтобы ещё раз повидаться с тобой. А Мэри знает. Она знает, что я не собираюсь оставаться во вместилище собственного воображения, и тем более вместе с ней. Она знает, что умрёт, чтобы я могла вернуться – вернуться с тобой. И пусть гадкий внутренний голосок шепчет, что тебя нет, что ты умер давно, что тот ты, которого я встречу в одном из до тошноты живых и враждебных залов – всего лишь отражение того, что я знаю о тебе, а этого до боли мало. Пусть шепчет. Он не прав, Гарри. Наконец я вспомнила твоё имя.