365 сказок

Утром в ящике обнаружилось письмо. Плотный конверт из чуть розоватой бумаги пах почему-то травами и летом, с задней стороны он был запечатан сургучом, обратного адреса не оказалось, а размашистый почерк я не узнал. Сделав себе кофе, я расположился в гостиной и осторожно вскрыл послание, десяток тончайших листков выпорхнуло ко мне на колени. Всё стало ясно, едва я прочёл первые несколько строчек. Сказочник… Тот самый, что заблудился в саду, потому что забыл сочинить двери! Как, кажется, давно это случилось! Сколько уже миров пролегло между нами, сколько реальностей, эмоций и встреч отделило нас друг от друга. И вот — неожиданное письмо! Удивительно, на что только может быть способна почта, какие тайны и истории она может внезапно принести, как умеет связывать пространство и время. Я вчитался, позволил строкам околдовать меня. Эти сказки, чистые, как апрельский день, яркие, точно солнечный луч, сразу запали мне в память. Они были краткими, но ни одна не казалась незаконченной. Конечно, на такое письмо следовало ответить. Нужно было отыскать в памяти сказку и записать её. Например… *** Дом стоял на отшибе, прятался от остальной деревеньки за разросшимся кустарником, даже дорожка, что вела к нему, заросла сорной травой. Давно над крышей не поднимался дымок, не открывалась дверь, и, наверное, местные ждали, когда же дом окончательно обветшает и завалится. Отчего-то зайти на отделённый живой изгородью участок, пока дом ещё маячит и таращится окнами, неприкрытыми ставнями, им было боязно. Так продолжалось из года в год — дом не сдавался времени, соседи ворчали и поглядывали на него, но однажды ночью что-то изменилось. В сумраке, в темноте кто-то проник на запретную делянку, раздвинул колючие ветки изгороди, перешагнул порог и впервые за много лет разжёг керосиновую лампу, предварительно сняв с неё паутину и протерев стекло от пыли. Свежий керосиновый запах да тихое пламя мгновенно оживили комнату. Тут же в ней закипела работа. Кто-то старательно избавлялся от пыли, гонял пауков, собирал в кучу ветхие вещи и хлам. Когда рассвело, деревенька изумлённо вздохнула: у дома ярко горел костёр, пламя жадно пожирало старьё и хлам. Окна сияли намытым стеклом, над крышей вился дымок. Кто-то поселился на отшибе, не спросив, не представившись, не испугавшись старого дома. Весь день соседи бродили вокруг, не спеша переступать границу, стучать в калитку или звать хозяина. Собираясь у колодца, они снова и снова делились тем, что успели углядеть — крыльцо чисто выметено, двери распахнуты, сквозь них виднеется чистая белая скатерть, которой теперь укрыт стол. На окошках белые же шторы, короткие, но с вышивкой. Коврик на полу полосатый, смешной. Но хозяина никто не рассмотрел. Будто дом сам себя убрал, сам из себя хлам вынес. Ближе к закату староста всё же решился пойти поговорить с хозяином напрямую. — Если он тут не по праву? — степенно говорил он, пряча за этими словами настоящий страх. — Ежели нет у него никаких документов? Нельзя тогда ему тут жить. — Нельзя, — подпевали из толпы. Дом давно всем стоял поперёк горла, сколько раз хотели бы местечко это разделить, а теперь ещё какой-то хозяин выискался. Старосту проводили почти всей деревней, но едва он стукнул в калитку, как все тут же отступили, спрятались в зарослях, притаились. Дверь домика распахнулась, тёплый жёлтый свет языком упал на крыльцо. В этом луче силуэт хозяина размывался, таял, чёрт разберёт, каким он там был. — Староста я, — басовито рыкнуло от калитки, хотя никто не слышал вопроса. Силуэт пропал с крыльца, а затем петли калитки заскрипели. И снова ничего было не разобрать, только на мгновение широкие плечи старосты заслонили луч, а потом и вовсе дверь закрылась. *** Рыжая девица смотрела с прищуром, глаза её — медовые, как у кошки — нагоняли на старосту жуть. — Я вот… хотел спросить что, — замялся он. Готовясь к разговору с мужчиной, он никак не мог начать. — Этот дом мне бабка завещала, — сама сообразила девица. — Вы уж и не помните её, давно она ушла… — замолчав на мгновение, девица улыбнулась. — Но дом меня дождался. — Так это… теперь тут жить будете? — староста протёр вспотевший лоб. — Буду, — кивнула рыжая, — буду жить. Собаку заведу, кошку. Чёрную. Она лукаво усмехнулась, а староста почувствовал, как сердце прихватило. — Водицы… бы, — прошептал он. — Что-то вы бледный весь, — девица метнулась по кухоньке и подала ему ковш с водой. — Пейте, пейте же. В ней жизнь… Староста сделал глоток, и тут же всё отпустило. Вкусная была вода, совсем не та, что в общем колодце. Да и девица вон какая ладная. Кому придёт в голову с такой-то воевать?.. — Не любят у нас дом этот, — поведал староста, допив ковшик. — Не любят, развалить хотели, да страшно. Вот и теперь места себе не находят. — Ничего, найдут, — успокоила девица. — Меня Марьяной зовут. Да вы ступайте домой. Вот пирог — супруге отнесите, пусть она порадуется. — Да уж, она любительница, — закивал староста и сам не заметил, как уже остался один за калиткой. В руках его был поднос с пирогом, заботливо прикрытым белым расшитым полотенечком. Стоило отойти подальше, как старосту тут же обступили со всех сторон. — Что? Ну что? Кто?.. — посыпались вопросы. — Марьяной звать, — спокойно отвечал староста, хоть и изрядно разозлился на настырных. — По домам идите, хорошая девушка приехала, дом выходит. Кто там может? Помочь бы ей, а то не всё женские руки способны сварганить. Народ отступил, недоумевая, чувствуя что-то неведомое, а староста вдруг окликнул: — Эй, Вард, у тебя там собака щенилась недавно? — Ну да, — отозвался местный кузнец. — Отнеси щеночка, а то нехорошо — так далеко от остальных, к лесу близко, а без собаки… *** В самой ночной тьме тоненькая фигурка прокралась к общему колодцу. Задержавшись там не больше, чем на пару минут, она словно растаяла во мраке. Никто того не видел. *** Утром деревеньку было не узнать. Каждому словно крылья за спиной приделали, радостные счастливые люди легко брались за работу, распевали песни, в гости друг к другу ходили. И думать забыли о домике на отшибе. Только Вард, вспомнив просьбу старосты, выбрал щенка покрепче и понёс на окраину. Его сука сбегала в лес, и по щенкам чудилось, что спуталась она с волком. Варду жаль было уничтожать такой странный помёт, да и родилось только трое, но никто не хотел себе брать помесь с диким. Хоть одного пристроить уже казалось счастьем. Калитка была распахнута. Вард вошёл, удерживая щенка на руках, и осмотрел дом. Сразу же в сердце что-то отдалось — здесь бы подправить, тут подлатать, да и крышу бы перестелить, как бы не потекла с первыми осенними дождями… Конуру бы вот ещё собаке справить вместо той, что в углу двора торчит. — Здравствуй, Вард, — на крыльце показалась девица. Рыжие волосы были убраны в косу, тёмное платье кое-где оказалось выпачкано мукой. — Марьяна? — зачем-то уточнил он. — Она самая. А это у тебя кто? — Волчик, — он поставил щенка на дорожку, и тот сразу же вскарабкался на крыльцо, ткнулся в ладонь присевшей на корточки Марьяне. — Это мне? Собаку нужно завести, да, — она гладила Волчика, не поднимая головы. — Хороший пёс вырастет, не будет никого вернее. — Тебе, — Вард подошёл ближе, только чтобы рассмотреть, что за глаза у Марьяны, что за чудо она сама по себе. — Благодарю, — тут она поднялась, и Варду пришлось запрокидывать голову: высокое крыльцо было у дома. — Ты и сам заходи. Что, не нашёл пока жены по сердцу? — Не срослось, всё работа и работа, — как околдованный ответил Вард. — Случается, — Марьяна улыбнулась. — Кваску хлебнёшь? Сама ставила. — Не откажусь, день сегодня жаркий… *** Месяц спустя вся деревня гуляла на свадьбе Варда и Марьяны. Думать все забыли, как странен и страшен им был дом на отшибе. Свой же двор Вард брату младшему оставил, в кузне они вдвоём хозяйничали. Хороший то был год в деревеньке — и урожаем, и плодовитостью всякой скотины. Да вот ещё и свадьба, летняя, скороспелая, зато какая весёлая… Скоро и не помнили, что Марьяна тут не испокон веков жила. *** С молодой женой Вард прожил счастливо три года. В медовом августе стояли они вечером рядом в саду. Весь день Марьяна была хмурой, едва пару слов сказала, и Вард волновался о ней, переживал. Даже Волчик — и тот пролежал в тени, головы не поднимая. Даже кот Черныш с печи не слезал и сметаны не просил. — Что случилось? — наконец решился Вард, тронул жену за плечо. — Идёт за мной охотник, Вард, — отозвалась та. — Охотник? — странно резануло это слово. — Вот три года прожил рядом, что обо мне сказать можешь? — Марьяна глянула на него искоса. — Нет добрее и справедливее в нашей деревне, всегда понимаешь меня, каким бы я ни был, — изумлённый, Вард только плечами пожал. — Люблю тебя больше жизни. Со всеми ты общий язык находишь. Свет ты чистый. — Ведьма я, Вард. — Ведьма? — и хотел бы Вард отступить, испугаться, но слишком уж любил её, потому только обнял крепче. — Да и что с того. — Придёт охотник, Вард, не забудь, что это тебе не важно, — Марьяна мягко поцеловала его в губы и увлекла в дом. Закат был алым, точно кровью облака умылись. *** Рано утром, едва рассвет начал разгонять туман, в деревеньку ворвался всадник на взмыленном коне. Сначала постучал он в дом старосты, переполошил собак – потомство Волчика, те, словно чуя угрозы, лаяли зло и коротко. — Что надо-то? — выглянул староста на крыльцо. — Говорят, ведьма у вас живёт? — Очумел, что ли? Вот же зависти у соседей не занимать! — староста сонно махнул рукой. — Всё у нас хорошо, никаких ведьм тут нету, а будешь на баб наших грешить, с вилами первый выйду, — и дверь захлопнул. Всадник медленно ехал по улице, наугад выбирал домики, стучался в ставни закрытые. Кое-кто уж проснулся, кормил скотину. Но все прогоняли его, возмущались, что напраслину возводит. Солнце уже высоко встало, когда остановился всадник напротив двора Марьяны и Варда. Кузнец дрова рубил, споро да с толком, даже не смотрел на приехавшего. Волчик глухо рявкнул, насторожился в будке своей, но не вышел, ждал, что хозяин скажет. — Где жена твоя? — спросил всадник чуть погодя. — А что тебе до жены моей? — Вард выпрямился, смахнул пот со лба. — Что ты тут вынюхиваешь, ищешь? — Ведьму, — не покривил душой всадник. — Гонюсь за ней вот уже десяток лет. — Видать, след не тот взял, — Вард поставил топор и смерил его взглядом. — Что тебе неймётся? — Не должны ведьмы мир подлунный топтать, — горячо заявил всадник. — А по мне, не должны люди судить то, чего не понимают, — Вард сощурился. — Езжай, что ли, мимо. — Ну что ты, Вард, разве так с гостем надо? — Марьяна появилась на крыльце. Белая косынка закрывала её волосы, только один рыжий завиток на лоб выбивался. — Нет ему нигде приюта, нельзя же так. Вард глянул на неё и не смог сдержать улыбки. — Добра ты слишком, — прошептал он. Сердце его на деле заходилось от тревоги и боли, но Марьяна давно научила, как прятать чувства от чужих глаз. Всадник всматривался в её лицо, едва не дрожа от нетерпения. Узнал, что ли? — И давно ты знаешь жену свою? — Всю жизнь, — бросил Вард, тоже не сводя с Марьяны взгляда. — И долго ли женаты? — Три года, не сразу она ухаживания приняла мои, не сразу достоин её стал. — Говоришь, она здесь всегда жила? — С малолетства, — Вард даже не запнулся. — Я за ней ещё мальчонкой бегал, косу всё дёргал. Дурак был мелкий. Всадник задумчиво качнул головой. — Пора мне, — и помчался прочь. Марьяна долго стояла на крыльце, а потом точно осунулась. — Уехал, — она глянула на Варда. — Впервые уехал. Не пришлось дом жечь… — За что он так… — Вард поднялся на крыльцо и обнял её, пряча на груди. — Почему? — С бабкой моей повздорил. Бабка умерла, а проклятье осталось. Да ты… снял. — Как это так? Я-то не колдун какой, проклятия снимать… — Любовь всё лечит, — и Марьяна посмотрела на него так, что Вард осёкся. Увидел он, что она мудрее и старше, чем ему казалось, сильнее и безжалостнее. Но любовь никуда из сердца не сбежала. — И я люблю тебя, — прошептала ведьма. — Навеки быть нам вместе. Вард только кивнул. Всадник же давно скрылся за холмом, а как деревня из глаз его пропала, так и забыл, куда и зачем вообще ехал… *** Сказка закончилась, и я запечатал конверт. Весенние ветра сами доставят его адресату.