Маленькое чудо

Куперу два с половиной, это бойкий светловолосый мальчишка, способный перевернуть дом за считанные минуты. У него знакомые серые глаза и куча вопросов. Звонкие «а почему?», «а зачем?» хорошо слышны уже с порога, как и ответы матери, устало подбирающей слова. Увидев Клинта, Купер бегом мчится навстречу, крича: «Папа плиехал!» Бартон подхватывает его на руки. Мальчишка со счастливой улыбкой крепко обнимает его за шею. И у Наташи, неуверенно стоящей за спиной напарника, сжимается сердце. Особенно когда ей трогательно-серьезно протягивают для знакомства маленькую ладошку. Она никогда бы не подумала, что у снайпера из Щ.И.Т.а может быть такая семья. Это невозможно. У Лоры выпирает живот, она двигается неспешно и подпирает ладонью спину, но улыбается тепло и приветливо. Ей явно тяжело наклоняться, поэтому Наташа кидается на помощь — собрать раскиданные Купером по полу игрушки. Лора смеется, называет себя аквариумом и говорит, что малышка всех слышит и даже здоровается. Наташа зачарованно смотрит на едва заметно шевельнувшийся живот и машинально тянет руку — прикоснуться. Через секунду она себя одергивает, но Лора с улыбкой кивает и разрешает. И даже сама прислоняет ее ладонь к тому месту, где чаще всего можно почувствовать крохотный локоток или пяточку. Наташа вздрагивает, когда чувствует неожиданно сильный толчок. В ее голове проносится, что есть такая примета… можно загадать желание. И даже на секунду поверить, что и у нее когда-нибудь будет такой широкий и неудобный живот, который можно будет гладить. Что она тоже когда-нибудь почувствует, как пинается внутри маленькое живое чудо. Но тем страшнее и больнее возвращаться в реальность, прекрасно зная, что этого не случится. Никогда. Наташа уже почти готова сбежать от этого счастья, от этой теплоты, улыбок и ожидания чуда. Чем дальше, тем сильнее ноет сердце, как будто его скручивают, выжимают, чтобы потом выбросить бесполезной пустой оболочкой. В который раз. Хочется заплакать. Наташа запирается в ванной комнате и долго стоит над раковиной, глядя, как утекает вода из крана. На стене рядом неровным почерком накарябано: «мама я тибя…» и нарисована длинная полоса в сторону, как будто автора поймали на месте преступления и он отчаянно пытался скрыться. В стиральной машине стоит чашка, а над ванной висит скатерть, юбка Лоры и плюшевая собака — все в разнокалиберных цветных пятнах. Судя по стойкости краски, скорее порвутся от стирки вещи, чем сойдут пятна. Весь этот милый кавардак заставляет подавиться рыданиями и вцепиться в край раковины. Льющаяся вода заглушает всхлипы, но не может перекрыть звонких криков Купера, что-то эмоционально рассказывающего родителям. Наташа закрывает лицо руками и пытается остановиться. А ведь казалось, что она уже давно свое отплакала. Что давно отпустила и не строит пустых иллюзий. Почему же так больно? Или будет больно всегда? Есть раны, которые не лечит даже время? *** Прошлое врывается в ее жизнь вместе с бионической рукой, сомкнувшей холодные пальцы на шее. Горло саднит, легкие горят от недостатка воздуха, а Зимний солдат ничего не помнит. Ни дыхания в унисон, ни говорящих взглядов — ведь вслух при постоянном наблюдении за воспитанницами Красной Комнаты сказать ничего было нельзя. Ни синяков на белой коже. Не помнит. И это разрывает сердце в клочья. Ее всегда предают любимые. Даже честный и порядочный Брюс Беннер предпочел исчезнуть из ее жизни. Да, ее хотели «защитить», и она это понимает. Но от понимания не становится легче. *** Алая магия Ванды разрушает встроенную в мозг Баки программу повиновения. Алая магия творит чудеса, но остаются воспоминания — как бледные выцветшие картинки. Как сны — только что помнил хорошо и ярко, и вот уже не разобрать, что было на самом деле. Баки сжимает и разжимает пальцы новой бионической руки — и пытается понять, что происходило в его прошлом на самом деле, а что — просто плод воображения. Если с воспоминаниями до войны все более или менее понятно (Стив Роджерс пересказал в подробностях) — то с тем, что было между падением с поезда и боем на падающем хелликарьере, сплошные проблемы. Помимо убийства родителей Старка, всплывают другие страшные и кровавые образы. Все чаще, все ярче. Лучше бы они оставались бледными картинками. Ему нужно за что-то уцепиться, чтобы не соскользнуть в безумие. Наташа протягивает ему руку, и он вцепляется в нее, как в спасательный круг. Воспоминания обрушиваются лавиной, сметают все на своем пути. Но в этом случае Баки, по крайней мере, уверен, что это его воспоминания. Что это делал он, а не кто-то другой, поселившийся в его голове. В руках ГИДРЫ он потерял свободу и волю, но не лишился самого себя. Баки чувствует себя страшным, уродливым, ненастоящим, но Наташа спокойно смотрит ему в глаза, и он принимает себя. И делает шаг вперед. Потому что некоторые воспоминания — их общее прошлое. *** Частое прерывистое дыхание срывается в стон. Они никогда не кричат. Он — потому что привык молчать, какие бы чувства внутри ни вскипали, она — потому что ей не надо изображать фальшивую страсть. Все по-настоящему, здесь и сейчас. По-настоящему жарко, по-настоящему сладко. Его пальцы то нежно гладят спину, то впиваются в бедра, задавая темп. Она то ласково целует, то прикусывает мокрую кожу, оставляя следы. То подстраивается под его движения, то предлагает поменяться местами. Они как будто играют, доводя друг друга почти до самой грани — и перехватывая инициативу. С кровати давно упали подушки и сползло одеяло. Наташа свисает с края, запрокинув голову, ее медные волосы при каждом толчке шелестят по полу. И, кажется, следующая смена положения будет происходить уже на твердой поверхности. По виску течет пот, только не вниз, а вверх. Она опускает руку стереть его и упирается ладонью в пол над головой. Мир отражается в распахнутых глазах. Мир перевернут. Вся ее жизнь встала с ног на голову, и ей впервые не хочется ничего менять. Все как будто оказалось на своих местах. Так, как и должно быть. Баки хрипит и ускоряется. Его движения отзываются в перевернутой голове звоном и гулом, вскипают внутри долгожданной и неостановимой разрядкой. Бионическая рука осторожно проводит по беззащитному горлу, едва ощутимо сжимается, как будто ставит точку — моя навсегда: в прошлом, настоящем и будущем. И это последняя капля. Сладкая судорога подбрасывает тело вверх, заставляя сжиматься и дрожать. И сразу слышится долгий задыхающийся выдох Баки. Он последний раз толкается в бьющееся под ним тело и замирает в мире, разлетающемся, как праздничный фейерверк, перед глазами. Мир окрашен новыми красками. Эти воспоминания не исчезнут и не поблекнут. Наташа все-таки сползает на пол, продолжая разглядывать новый мир, явившийся ей так нежданно. Рядом скатывается Баки, лениво подтаскивает ближе валяющуюся подушку и укрывает их обоих одеялом, выуженным из-под кровати. Они молчат, понимая друг друга без слов, и засыпают рядом без кошмаров. *** Когда происходит задержка, Наташа лишь хмурится. Такое с ней бывает нечасто, только после тяжелых ранений и наркоза. Сбой в организме ее беспокоит, но не сильно. Еще неделя проходит в смутном подозрении. Она все же решается на тест, заранее уговаривая себя не расстраиваться. Это ведь невозможно. Так не бывает. И долго смотрит на бледную вторую полоску. В голове пустота, а сердце бьется слишком часто. Если поверить, а потом окажется, что это неправда, — она умрет. Она и так разбитая-перебитая, склеенная по осколкам. Такой удар — вдребезги, больше не собрать. Перед кабинетом УЗИ Наташа не может стоять, не может сидеть, не может даже просто на миг остановиться — ходит туда-сюда, кусая ногти. Ходит и вспоминает, как толкалась в ладошку маленькая Лила. Как пихался разбойник Натаниэль. Как она сама, ощущая под пальцами чужую теплую жизнь, безнадежно загадывала о чуде для себя. На экране — неясная закорючка. Но она есть. Это как дверь в новую вселенную. Где есть место чудесам и где она оказалась этих чудес достойна. *** Следующие десять дней полны безудержного счастья. Наташа сияет и смеется, Баки подхватывает ее на руки и кружит. Солнце отражается в его глазах крохотными вселенными. А потом у Наташи идет кровь. И это настолько больно и страшно, что она почти не дышит всю дорогу до больницы. Баки чуть не ломает руль, сжимая его закаменевшими пальцами, и все смотрит перед собой в одну точку. Угроза прерывания беременности вовремя остановлена, но в их глазах гаснут вселенные. В их глазах — понимание, что чудо, может, и случилось, но удержать его, не дать исчезнуть — это еще одно чудо. А столько чудес для двух убийц уже многовато. С этого дня для них начинается новый этап сражений — с судьбой и медицинскими терминами. С теми, до кого не дотянуться и кому не вернуть удар. Кто привык вершить суд и не давать поблажек. Наташа теперь живет по собственному календарю, каждое утро вычеркивая из него еще один день. И с тоской смотрит на слишком длинную линию белых квадратиков — сколько еще осталось до первого важного рубежа. Двадцать четыре недели — дата, когда у ребенка будет шанс, пусть и крохотный, на жизнь. До этой даты — только смерть. Причем для всей их семьи. Расслабляется она лишь в те мгновения, когда включает специальный УЗИ-прибор для прослушивания сердцебиения малыша. Но мучительное беспокойство вновь возвращается, как только стихает привычный ритмичный писк. Ей все кажется, что вместе с ним перестает биться и сердце ребенка. Баки сердится — столько нервничать тоже не полезно, но Наташа не может по-другому. Она вся — как натянутый нерв, как струна, готовая порваться в любой миг. Баки не понимает. Для него ребенок — что-то только возможное, вероятное, то, что он готовится любить всем сердцем. А для Наташи он уже есть, живой и настоящий. Он каждую секунду с ней, связан неразрывно. И она снова глядит на календарь, поторапливая время. Выцарапывая у судьбы каждый день, каждое мгновение. Зимой, где-то между Рождеством и Новым годом, она впервые чувствует, как ребенок шевелится. Это настолько невероятно, что она смеется и плачет, и не может ничего объяснить испугавшемуся Баки. Первая дата все-таки наступает, и Наташа смотрит на календарь в немой мольбе, отсчитывая дни до следующей точки, — когда у ребенка начнут созревать легкие для самостоятельного дыхания. Каждые прожитые сутки — чуть больший шанс малыша на здоровую жизнь. У всех, рожденных до срока, есть проблемы, часть даже остается инвалидами. Этот факт давит и пугает. Наташа уже давно не боится за себя. Собственная жизнь — разменная монета, она привыкла. Просто в любом бою надо стараться продать ее подороже. Вот и все. Но ее трясет и ломает от страха за маленькое чудо, которое не успело еще даже родиться. Баки с темным от усталости лицом обнимает ее, закутывает в плед и укладывает поспать на своем плече. В двадцать восемь недель у Наташи начинаются схватки. Баки прибегает домой и видит картину, которая навсегда остается в его памяти: смертельно бледная Наташа лежит на диване, закинув ноги на подушку. Ее руки гладят округлившийся живот, из глаз текут слезы. Невнятные мольбы к кому-то там, наверху, мешаются с просьбами подождать: — Мы встретимся чуть попозже… прошу тебя, малыш… потерпи еще немного… И что-то из этого помогает. В этот раз. Ранней весной у них с Баки появляется на свет девочка. Она весит всего полтора килограмма, у нее крохотные ручки и ножки, толщиной всего с палец, а кожа почти прозрачная и морщинистая — не успел вырасти жировой слой. Она сделала свой первый вдох, но легкие все равно оказались недостаточно развиты для полноценного дыхания, поэтому малышку сразу унесли и подключили к аппарату ИВЛ. Наташа даже не смогла к ней прикоснуться, только проводила взглядом. *** Терезе Барнс три года. У нее внимательные зеленые глаза за линзами очков и темная макушка. Она с самым серьезным видом копает ямку в песочнице и недовольно отгоняет Натаниэля Бартона, который хочет покататься на качелях и тянет ее туда. У Терезы плохое зрение, она должна раз в год проходить обследование и лечение. Но в остальном она ничем не отличается от своих сверстников, даже в чем-то их опережает. Наташа смотрит на дочку и улыбается. Баки обнимает ее живой рукой и бурчит что-то о нахальных женихах в сторону младшего Бартона. Наташа смеется и смотрит в небо. Чудеса случаются. Она это точно знает.