Лекарство против кошмаров

Бартон спит. И во сне приходят чужие лица. То ли пулю пустить в висок, то ли к чёрту спиться. Все, кого он убил — это его проклятие. Эта заповедь, что нарушена — как не знать её? «Не убий» — а у Бартона людно на личном кладбище, крест и так на кресте, а с утра ему убивать ещё. Чей-то реквием снова споёт тетива под пальцами — куда после покаяться Богу, в какую рацию? Что метаться в кошмарах, знал же, как всё получится… Вот такое призвание — целься, стреляй и мучайся. Все, кого он не спас — раны на рваной памяти. Плач детей, чей-то стон, страшный крик безутешной матери… Но во сне они смотрят на Клинта смиренно, ласково, и не злы, что не жить им долго, спокойно, счастливо. Даже Пьетро, в крови и порохе, улыбается. Бартон очень жалеет утром, что просыпается. Не спасённых прощение режет больней молчания всех убитых, что носит бременем за плечами он. Но, бывает, нахлынет голос её неистовый: «Ты зачем меня спас? Бартон, выстрели в меня, выстрели». Бартон смотрит опять в глаза её, почти мёртвые, и прицел не мутнеет. Рука абсолютно твёрдая. «Клинт, убей же меня. Я — не женщина. Я — оружие». Бьёт стрела точно в цель. — Клинт, проснись. Клинт, ты очень нужен мне. И живая Наташа будит его встревоженно, и целует в висок, инеем припорошенный. Клинт ей шепчет, едва на сердце заштопав шрамы: — Ты, Наташа, моё лекарство. Против кошмаров.