Далеко значит рядом

Нам останемся, может быть, только мы, И крылатое бьется пламя Между нами, Как любовь во время зимы.

Сквозь стекла прорывались огни ночного Токио, который оживал после дневной суеты. Опутанный многоцветными спиралями автомагистралей, он с каждым новым небоскребом старался дотянуться до звезд. Чуе город нравился, казался шумным, нетерпеливым, но не полным. Пустота заполнялась только с ночными звонками. Ровно в 22.48 телефон начинал нетерпеливо вибрировать, и Чуя резко выдыхал. С вином на язык ложился другой вкус — терпкий, густой, предвкушающий — их не случившиеся поцелуи. В ту ночь Акутагава позвонил гораздо позже и, коротко извинившись, заговорил о делах. Притворно спокойные голоса, бесполезный обмен информацией — якобы для босса — в бессмысленной попытке обмануть друг друга. С каждой фразой пластмассовая панель все нервознее скрипела под пальцами Чуи, гадливо напоминая, что на ней не оставить сине-черных синяков. — Надеюсь, никаких проблем не возникло, Накахара-сан. — Конечно, нет! Я вежливо объяснил нашим друзьям, что иногда даже с очень хорошими людьми случаются неприятности. — Все можно списать на суицид. Статистические данные будут на нашей стороне. — Акутагава, ты... С губ сорвался возмущенный стон, и Чуя привычно растянулся на кровати. В какой-то момент паузы возникали всегда — чтобы забиться вином или тяжелым кашлем. Слова казались пустыми, ненужными, но молчание сквозь почти семь ри еще хуже. Неживое, обманчивое, со стонами-вздохами — оно отдавалось тягучим напряжением, давило на ребра и живот, а пальцами тянулись к язычку ремня. Телефон путался в кудрях цвета жженого апельсина, на глаза спускалась тулья шляпы, а уши — тонули в голосе Акутагавы. Его спокойные, выдержанные ноты ласкали слух, дерзко будоражили воображение, и Чуя раз за разом сдавался, представляя Акутагаву меж своих ног. Рука соскальзывала вниз, хваталась за невидимые волосы, и он бился головой о кровать. Но матрас был слишком мягким, чтобы заменить желанное тело. И он просто переставал слушать, лишь жадно ловил интонации, тембр и представлял, как обхватывал бедрами талию Акутагавы — с болезненно светлой кожей, просвечивающими ребрами и так опасно дергающуюся в его хватке. А тот — слишком хрупкий, слишком опасный — вздыхал и кашлял в Йокогаме. Бессмысленно горящая спичка, огонь которой лишь дразнит замершего путника. И Чуя откидывал голову, под болезненно-волнующую игру света и воображения, чтобы хрипло шепнуть в телефон: — Расскажи... Еще. — Мне кажется, что... Пауза тревожно соскользнула в пустоту, обдала недоверчивым холодком, и Чуя застонал снова — протяжно, срываясь на дрожащий хрип. Когда Акутагава заговорил снова — он перестал казаться таким спокойным. Слова перепрыгивали друг через друга, путались в дыхании и сладостно шуршали складки его пальто. — У вас очень чувствительная шея. Если бы была возможность проверить... Все действительно началось бы с шеи. Снять шляпу, зачесать наверх волосы и пройтись по открывшейся коже языком. Чуя нервно сглотнул, затихая. Только бы не сорваться, не спросить, не спугнуть сбившимся дыханием. Пальцы судорожно коснулись тазовой косточки, пробежались по низу животу и обхватили член. Комнату накрыл острый, отдающий кислинкой, запах, одурманил и заставил толкнуться бедрами в кулак. Акутагава словно оказался рядом, потерся носом о шляпу и задразнил, голосом направляя руку Чуи. Та исступленно подрагивала, растирала соленые капли и двигалась вместе с каждым словом. — А вы... Вы не любите снимать перчатки — бархатистые, шершавые на ощупь. Знаете, я приобрел одну пару. Если закрыть глаза, то очень легко представить, как по ребрам пробегаются ваши пальцы, очерчивают тазовые косточки и спускаются ниже — изучая, оглаживая. Вы будете дразнить до последнего. Чуя согласно прогнулся и крепче сжал ладонь. Сорвался гортанный стон, вместе с которым из легких выбилось напряжение. Сдержанно выдохнул невидимый Акутагава и причмокнул — пересохшими ли? — губами. — Вам недостаточно быть желанным — вы провоцируете на большее. С каждым прикосновением вы будете впиваться под кожу, вплетаться в мускулы и с кровью вливаться в сердце. Голос Акутагавы метался — от спокойствия к жаркой торопливости. Чуя буквально физически ощущал его нетерпеливое ерзанье, изрезанные Расёмоном пальцы и ловил холодный влажный воздух от тяжелого кашля. От его близости — такой осязаемой! — несло жаром, потом и солью. Матрас продавливался словно под весом обоих тел, и нежнее ласкала рука. — И я скоро возненавижу вас за то, что не возвращаетесь. Сейчас его упрямство заставило лишь сильнее толкаться навстречу собственной ладони. Чуя метался по кровати, кусал волосы и напряженно сжимал ягодицы. Пока его не накрыло — раскаленной стремительностью. В молящем стоне догорели нервы, и с дрожью накрыло наслаждением. Словно над ним — черная ненасытная сфера, лишающая кислорода и вжимающая во взмокший матрас. А после — кожу лизнул прохладный воздух, перед глазами спутались разноцветные круги и сошел с ума пульс, отбивавший торжествующий ритм сразу по всему телу. — Чуя-сан?.. Напряженный, взволнованный голос человека, который одновременно и ждал, и не желал ответа. С трудом нащупав телефон в складках простыней, Чуя перевернулся на живот и пробормотал: — Ты... что это сделал... маленький засранец? Надсадная, горячая тишина накрыла с головой, забила уши, и Чуя дважды повторил вопрос, уверенный, что просто не расслышал слова. Но стоило Акутагаве заговорить — непривычно тихо, — он понял, что ошибся. — Всего лишь намекнул, что вам пора возвращаться. Так легко говорить о желаниях тела и так бояться — о чувствах мог только Акутагава. Дыхание Чуи сбилось, а сердце словно нырнуло в раскаленную лаву. Время толкнуло его назад, обдавая прохладным сухим ветром, — в день, который показал столько искренней, испепеляющей ярости может сорваться с простого пальто. Звук, пространство, время сплетались в черном безумии, разрывая врагов — и сквозь тела их словно взрастали красные канны. На лице его в безумном танце сплелись румянец и восторг, а в волосах трещало электричество — и в тот момент, казалось, взорвался весь мир. Потребовалось два месяца неловких телефонных разговоров, чтобы собрать реальность обратно; восемь недель — чтобы унять собственные опасения и один короткий разговор с боссом — чтобы поверил Акутагава. «Позвольте мне работать с ним в паре», — сказал тогда Чуя, с вызовом отвечая пронзительному взгляду Огая Мори. Но тот лишь усмехнулся и назначал за желаемую привилегию свою цену. Чуя еженедельно менял города, выполняя тайные поручения, а вечера его заполнял Акутагава, который задыхался в своем одиноком ожидании. И его неловкое признание стоило того, чтобы, вцепившись в телефон, жарко шепнуть в ответ: — Тогда ты обязан меня дождаться, понял, да? Даже если вернусь через десять лет! Время накрылось тяжелым затяжным кашлем, замирая, а вместе с ним, на мгновенья, оледенел весь Токио. Раздражавшая пустота наконец-то лопнула — вместе с невидимым куполом над городскими крышами, на которое, словно в ладони, наконец-то упали шальные звезды.