Король умер. Да здравствует король!

Тысячелетний Граф умер. Неа, эй, глупый, сильный, самоуверенный — где ты? Аллен взмахивает руками, силясь поймать исчезающий, растворяющийся образ, туманную улыбку — но руки скользят по пустоте, и падает он — тоже — в пустоту. Мы победили? Пустота чёрная, бесконечная, ни с чем не сравнимая, и что-то в ней улыбается, что-то, безумно похожее на того Четырнадцатого, которого Аллен знал, только более большое, сильное, опасное. Оно прячется в пустоте? Оно и есть пустота. Аллен знает, что спит. Тьма обкусывает плоть с его костей, обгладывает, ехидно щурясь, поглощает медленно, не торопясь, и Аллен кричал бы — но тут нельзя ни кричать, ни пошевелиться, ни вдохнуть воздух, которого нет — остаётся только принимать покорно все сюрпризы от пустоты. Где-то в реальности Канда прижимает к постели корчащееся тело; кляп во рту, чтобы не откусил язык. Интересно, слышно ли вой в соседней комнате? Слышно. Когда обглоданы все кости, когда все ощущения, что может иметь тело, пропадают, темнота милостиво открывает путь к свету. Свет — память. Аллен ловит её ртом, стучащей челюстью, как воздух, как воду посреди пустыни, как сладкое избавление — и тут же захлебывается. Темнота смеётся — глотай. Принимай все тысячелетия моих воспоминаний, не зря же я освобождал тебя от лишнего груза? Аллен смотрит на начало этого мира. Аллен делает вдох. Аллен видит своё — его — чужое отражение в воде и узнаёт мужчину, похожего на молодого Ману, который приходил к нему когда-то в воспоминаниях Неа. «Правильно, правильно, — кивает пустота, — ты уже научился впитывать чужую память, часть меня об этом позаботилась. Глотай. Заполняйся». Аллен хотел бы отказаться, да только слишком долго темнота продержала его без дыхания, слишком сильно он изголодался по ощущению бытия — пусть и чужому. Чужие чувства, слова, мысли вламываются внутрь, заворачиваются безумным вихрем — смотри. Это похоже на то, как он смотрел на воспоминания Канды, только иначе, как если бы он сам был Кандой. Тогда Роад напомнила ему, что себя терять нельзя, но кому напомнить сейчас? Аллен видит людей. Десятки, тысячи, миллионы проходящих мимо, улыбающихся пустыми лицами. Ему улыбалась Ева, ему улыбался Каин. Ему улыбались те, чьи имена всегда были лишь пустым звуком на тяжеловесных и бессмысленных страницах Библии. Аллен слышит, узнаёт, ощущает все секреты, все тайны, все ответы на вопросы, которые он задавал, Аллен, скользя, идёт по тысячелетиям, Аллен видит огромные массы воды и бесконечное небо, и пустые улыбки, которые не меняются, сколько бы тысячелетий ни прошло. Аллен умирает, снова и снова, раз за разом, чтобы в итоге так никогда и не умереть. Аллен глотает чужие чувства, вдох за вдохом, когда места в душе и памяти почти не остаётся, но Темнота продолжает заталкивать в него всё новые и новые воспоминания, словно веря, что он, Аллен, внутри такой же бесконечный, как и она, и сможет вынести всё это, удержать внутри себя и не лопнуть. Или, может, она и хочет, чтобы он лопнул, не сумев выдержать всего её содержимого? «Я выдержу», — скрипит зубами Аллен и принимает чувства. Одиночество, ненависть, боль, обида, ярость вваливаются внутрь огромным потоком, таким, что Аллен даже не успевает их все осознать, он может только скрипеть зубами в отчаянном порыве осознания. Где-то в реальности шёпот уже почти раздирает горло: «Отрицаю, отрицаю, отрицаю, отрицаю», — до бесконечности. «Как зависший голем», — ругается Канда, а Линали молча вытирает стекающие по щекам юноши слёзы. Аллен выдерживает. «Ну что, идём дальше?» — усмехается Чернота. Аллен поднимает глаза. Странно, разве она не выпила их уже тогда, в самом начале? Или плоть заново начала нарастать, а он и не понял когда? Семь тысяч лет этого мира сложены в голове, как в кладовке, набитой до отказа, роятся там, тяжело ворочаются, того и гляди, кажется, снова выберутся наружу, как рвота. Сжать зубы — чтобы не отпускать. Эта дуэль с Чернотой — его личная, и он не отступит — некуда уже отступать. Интересно, сколько места ещё осталось в его душе, в его голове? Ни капельки? Тогда придётся расшириться. «Идём». Аллен смотрит на Еву, другую, но так похожую на ту, первую, единственного человека в этом мире, улыбку которого он отличал от других. Аллен выдерживает, когда память начинает двоиться, когда он смотрит на себя — своими же глазами, и смеяться синхронно так легко, и так легко синхронно же выдерживать припадки в желании соединиться снова. Выдерживает, когда убивает сам себя, выдерживает, когда не умирает. Выдерживает, когда ступает дальше. «А вот Адам где-то в этом месте и лопнул — слишком велика оказалась для него наша память», — хмыкает Чернота. Где-то в реальности Аллен задыхается, и крупные капли пота катятся по коже. Когда Аллен проглатывает всё и наконец-то может дышать, не накачивая себя до отказа чужой жизнью, памятью, сутью, он валится. Падать некуда, пола нет, лишь пустота, но куда-то же он падает! Или это просто остаточное ощущение мозга, которое он так хорошо запомнил? Темнота больше не зависает вокруг, и Аллен знает: это потому, что она почти вся теперь внутри него. Почти. Чёрный силуэт, чёрный цилиндр, громадная улыбка, знакомый до судорог образ — зависает перед ним. — Зачем? — спрашивает Аллен. — Мой первый и единственный носитель был уничтожен тобой, а часть меня в тебе продолжила существовать и попыталась поглотить меня — и у неё получилось. Я тоже не хочу умирать, юноша, у меня ещё осталась моя главная миссия. Аллен припоминает. С трудом, правда. Воспоминаний слишком много, он с ними ещё не освоился, и нужный кусок памяти выползает медленно, неохотно, как макаронина, слипшаяся с остальными. — Ты ведь знаешь, что я не согласен с твоей миссией? — Разберёмся в процессе сосуществования, — посмеивается Чернота, — в крайнем случае, придётся побороться за право лидерства. Этот кусок памяти выпрыгивает охотно, даже не дожидаясь, когда к нему воззовут. «Сотрёшь меня, как стёр Ману?» «Ну, попытайся». — Что ещё нужно тебе от меня? Чернота улыбается — так же, как улыбалась всё это время. — Глотай. Аллен почти чувствует, как распирает всё его существо, как до отказа он наполнен чужой жизнью, как в нём не осталось ни капли пространства, чтобы принять ещё и силу этого… существа. Отступать некуда, он победит, он обещал всегда идти только вперёд, он обещал… Себе? Он выполнит обещание. Аллен протягивает правую руку, и Чернота вцепляется в неё. Сила вливается в горло. Где-то в реальности ночь, а Джонни, оставшийся с мучающимся другом, дремлет в кресле и не видит, как на бледной коже открываются стигматы. Утром Аллен Уолкер просыпается, и он уже не так уверен, что до сих пор остался Алленом. Все имена, которые не он когда-то носил, тихо и мерно дышат внутри. Джонни сопит в кресле. Аллен (Адам? Мана? Неа?) встаёт и отдёргивает шторы, первый утренний свет хлещет в окна. Воздух свежий, чистый и пьётся легко, без малейшего напряжения. — Доброе утро. Да здравствует Тысячелетний Граф!