Deep cold waters

Вода в ванне давно остыла, и кожа покрылась мурашками. Темно. Когда она начинала свой ритуал, ещё хватало света из окна, но этот день уже закончился. Подступает ночь. Зеркало занавешено чёрным, чтобы мёртвые не смотрели на живых, чтобы живые не разбивали руки, пытаясь открыть себе дорогу к мёртвым. Бриллиант лежащего на бортике кольца ловит блики фар проезжающих по улице автомобилей. Его грани остры и холодны, они режут пальцы. Плечи ноют в память о неподъёмной тяжести каменного тела, а в стиснутых кулаках зажата тряпица, которой она его обмывала. Она тогда машинально сунула её в карман, а потом не смогла выбросить. Она выполоскала её дочиста, но всё равно видит кровавые пятна на ткани. Они мерцают в темноте, а вода в ванне сияет каплями его крови. Под ногтями кладбищенская земля, жирная плодородная почва Канзаса, которая больше ничего не родит. Трава на могиле вырастет мёртвой, будет шелестеть на ветру зелёными наконечниками копий. Что она делает тут, в этой неприветливой холодной воде? Одна. Она всегда была уверена, что умрёт первой, и радовалась, что ей не придётся остаться в одиночестве. Ужасная, эгоистичная мысль из тех, в наличии которых не положено признаваться. Это – расплата? Этого бы не случилось, если бы она была хорошей? Если бы была умнее, сильнее, проворнее, если бы нашла правильные слова? Если бы её сердце билось громче или тише? Если бы она просто умерла, наконец? Хрупкая человечинка, которую так легко убить. Её жизни хватило бы в уплату за то, чтобы всё вышло по-другому? Она торгуется с произошедшим, как ребёнок, пытается обменять безропотно съеденный ужин на отсутствие чудовищ под кроватью. Сомнение и вина выедают её изнутри: если бы она разбилась, когда Лекс скинул её с крыши, он бы выжил? Он бы спасся, если бы каждый раз не спасал её? Поздно. Всё уже поздно. Она уже не сможет ничего исправить, даже если оборвёт свою жизнь прямо сейчас. Выжившая – какое жуткое слово. У слов есть власть, они казнят и милуют, царят над миром. У неё тоже была власть. Она, человеческая женщина, делала его уязвимым, умаляла самое совершенное и могущественное создание во вселенной. И она, и Марта были ключами, слабостями, трещинами в броне. Она это знала, Марта это знала, и Кларк знал – и принимал. Она никогда не спрашивала Марту, каково ей жить с пониманием того, что она может погубить собственного сына. Может быть, Марта смогла бы её утешить, сказать, что Кларк сам сделал выбор. Потому что кем бы он был без способности любить, привязываться и сопереживать? Тем самым монстром, призрак которого так напугал Бэтмена. Но он был больше человеком – более человечным, – чем само человечество. Люди... люди любят и принимают последствия своей любви. Люди хранят память о любимых в своих сердцах, и эта память даёт им силы пережить горе, не ожесточившись. Кларк пережил бы её смерть, как пережил смерть отца. Переживёт ли она смерть Кларка? Должна, иначе окажется, что она всё-таки была недостойна его любви. «Нельзя быть достойным или недостойным любви, Лоис. Любовь или есть, или нет». Эхо его слов всё ещё живёт в ванной, тень его движений скитается по пустой кухне. Он верил в то, что делал, думал и говорил. Всегда верил, всегда любил – не за что-то, просто потому что. Спасал, не высчитывая, не рассуждая, достоин ли объект спасения. Таким уж он был. Совершенный – как же он ухитрялся быть живым, настоящим, близким, понятным? За что ей досталось такое счастье, чем она заслужила быть частью мира Кларка Кента? «Ты – мой мир, Лоис». Супермен… да не так уж он и важен. Супермен – самое одинокое существо во вселенной. Мир Супермена – это то, что каждый раз пытается его убить. Криптонцу – криптонское, а человеку – возможность быть счастливым. И да будет так. Ей всегда нужен был Кларк. Кларк – её идеальный мальчик. Она никогда не сомневалась в нём всерьёз – только в себе. Из-за морщинок, которые уже появились в уголках глаз и на лбу, из-за разницы в возрасте, из-за собственных душевных метаний и привычки съёживаться в ванне, когда жизнь казалась ей не по зубам. Она столько раз мучительно хотела спросить: «Ты будешь любить меня, когда я изменюсь? Когда стану старой и слабой?» И не спрашивала, но не из-за того, что не была уверена в его ответе. Он бы сказал ей правду, свою единственную правду, и ей пришлось бы её принять. Пришлось бы отбросить все сомнения и взять то, что он так щедро ей предлагал. Пришлось бы совладать с собственным разумом и не позволить червячку неуверенности в себе разрушить то, что между ними было. Он приготовил для неё кольцо. Хватило бы у неё храбрости сказать ему «да»? Увидеть его счастливую улыбку? Ей хочется верить, что хватило бы. Она всю жизнь была сильной, дерзкой, самостоятельной, решительно отвоёвывала своё место в мире мужчин. Не уступая никому, не подчиняясь чужим правилам, пока не появился он. Пока она не прошла по следу из городских легенд и хлебных крошек, не истоптала железные сапоги в ледяной пустыне, чтобы его найти. А потом и он нашёл её, шагнул прямо в центр её жизни, застенчиво улыбаясь и поправляя очки. И это стало её уделом – смотреть, как он улетает, и улыбаться. Каждый раз находить в себе мужество улыбаться, потому что он никогда не должен выбирать. Потому что она никогда не попросила бы о таком. Нельзя получить Кларка без Супермена – и она почти смирилась с этим. Это была та жизнь, на которую она практически решилась и которую потеряла. Она так подвела его – своей слабостью, тем, что один-единственный раз не смогла отпустить с улыбкой, а этот раз получился самым последним. Она всё-таки оказалась недостойной. Но он любил её в этот момент так же, как и всегда. Такой вот парадокс. Любовь сделала её слабой, а ему придала сил, чтобы защитить весь мир. Мир оплакивает Супермена. Убив Думсдэя, он перечеркнул все сомнения, снова стал героем, спасителем, и толпа забыла, как своими руками свергла его с пьедестала, как выкрикивала обвинения и жаждала расправы, как ранила его. Люди... просто такие, такова их природа. В них есть добро, чувство справедливости, самоотверженность и бескорыстие, но порой приходится так глубоко копать, чтобы вытащить на поверхность всё хорошее, что скрыто в их сердцах. Она знает, насколько несправедливыми и злонравными могут быть люди, потому что испытала это на собственной шкуре. Она слышала шепотки, раздававшиеся за её спиной, и слова, которые не стеснялись бросать ей прямо в лицо. Что Лоис Лейн легко рисковать ради сенсационного материала, потому что на самом деле она ничем не рискует. Ведь Супермен всегда прилетит и спасёт её, поэтому она и несётся вперёд, не разбирая дороги, гонится за славой и жареными фактами. Все так быстро забыли, что она стала «той самой Лоис Лейн из «Дэйли Плэнет», когда никто и не слышал о Супермене. Что Пулитцера не дают за то, что репортёр нюхает цветочки и пробует кексы на сельской ярмарке. Тогда это её задевало, казалось важным. Она злилась и стискивала зубы, хотела что-то доказать. А теперь Супермен больше не прилетит её спасти, Кларк не откроет дверь её квартиры своим ключом, и на свете не осталось ничего значительного, ничего, что могло бы её задеть. Будто она тоже умерла и стала недосягаема для чужих мыслей, слов и дел. Но она выжила, она жива, и он хотел, чтобы так было. У неё есть жизнь, осталось только найти силы, чтобы её жить, чтобы не дать победить цитирующему Набокова безумцу. Он не должен торжествовать, не должен возвещать крах человечества и призывать демонов. Мир окажется не готов, если не узнает правду. Мир не узнает правду о том, что произошло, о том, что зло надвигается, что оно уже так близко, если она опустит руки, позволит тёмным водам отчаяния и скорби утащить её на дно. Правда не вернёт ей Кларка, но она вернёт Супермену то, чего его пытались лишить, и вернёт человечеству веру в добро и надежду на то, что всё ещё может быть хорошо. Она – всё ещё та самая Лоис Лейн из «Дэйли Плэнет», искать и говорить правду – это то, что удаётся ей лучше всего. Застывшее тело не слушается, но она заставляет его подчиниться. Она наклоняется и выдёргивает пробку из слива, а потом смотрит, как отступает холодная вода.