Сделка с дьяволом

Дьявол, кто придумал такие дурацкие горные тропы? Аллен цепляется за один большой камень и, хорошенько прицелившись, перепрыгивает на узенький выступ, от которого продолжается обвалившаяся дорожка. Под ним не пропасть, всего два метра высоты, но всё равно падение было бы весьма и весьма болезненным. А он и так на пределе сил. Придерживаясь за скалистый край, Аллен так быстро и аккуратно, как только может, перебирает ногами. Надо торопиться. По-хорошему, надо бы вообще бежать, но он уже свалился в одну расщелину пару часов назад из-за спешки. Тогда он потерял немало времени, пытаясь выбраться, а сейчас ему на нечто подобное просто не хватит сил. Грудь ходит ходуном, дышать получается только ртом, и холодный воздух больно режет горло, но иначе никак: если закрыть рот, то кислорода чудовищно не хватает. Ладони, уже почти целиком покрытые ссадинами, трясутся, а плечи и локти словно набиты ватой. Под коленями ломит, и идти с этим отвратительным ощущением как минимум неприятно, но он же не кисейная барышня, чтобы разваливаться от подобных мелочей. Ни отдохнуть, ни остановиться, ни задуматься на секунду нельзя. Акума идут по следу. Сейчас, на этой непролазной местности они немного отстали, когда он нырнул в очередную расщелину, но это ненадолго. В конце концов, для них он как животное, на которое нацепили яркий фонарь, и в ночной темноте как бы хорошо он ни прятался, его всегда можно выследить. Аллен сжимает зубы. Тропка кончается, он спрыгивает с неё на достаточно надежный камень и, спотыкаясь и тихо шипя про себя ругательства, бредёт дальше по относительно ровной площадке, заваленной целой кучей мелких камней и булыжников. Сложно найти тут ровное место, чтобы поставить ногу, но зато отсюда он точно никуда не свалится. Надо идти быстрее; чуть ниже начинают расти ещё не до конца ободранные осенью леса, и к тому времени, когда акума переберутся с той стороны горы, он может попытаться спрятаться между деревьев. Если только они не переберутся раньше, чем он думает, или не придумают что-то… Впрочем, нет. Слишком сложные мысли этим простакам первого уровня не доступны, а ни одного преследователя опаснее он не заметил… пока. Он, конечно, был готов к сложностям, когда предлагал Неа использовать себя, но не настолько. Сейчас Аллен уже не помнит, когда в последний раз спал как следует; сегодня ночью, например, не больше двух часов. Граф беспрерывно идёт по следу, и при малейшем намёке, предпосылке, подозрению на приближение акума приходится вскакивать и бежать куда глаза глядят. Он до сих пор ещё жив, пожалуй, только благодаря своим познаниям в магии, но они не помогут ему оторваться от слежки. Ничто не поможет. Граф всё время видит его, чувствует пытающуюся спрятаться и заснуть силу Неа, которая сейчас беспокойно ворочается где-то под ребрами. Нелепо ковыляя, Аллен добирается до деревьев и с трудом удерживает стон разочарования: лесок очень чахлый и редкий, и с высоты его здесь будет замечательно видно, да ещё и огромная скала справа слишком угрожающе нависает над относительно ровным и пологим спуском. Впрочем, выбирать не приходится, если он попытается вернуться, то уже однозначно столкнётся с акума. Зато между деревьев брести намного проще. Почва здесь — не такой голый камень, как ранее, а вполне обычная земля, изредка проросшая чахлой травой, и не приходится внимательно смотреть под ноги, чтобы избежать риска навернуться с какого-нибудь булыжника. Аллен уже не бежит — бредёт от дерева к дереву, борясь с желанием отдохнуть у каждого ствола пару минут. Этих минут у него нет, ему уже сейчас кажется, что он слышит где-то вдалеке мерное гудение, которое всегда сопровождает полёт первых уровней. Оглянувшись назад, Аллен понимает: не кажется. Сквозь щели между деревьями видно, что далеко позади, возле той горы, с которой он недавно спускался, зависают в небе несколько серых шариков, ощетинившихся пушками. На таком расстоянии они его ещё не видят, но определённо чувствуют, что он где-то неподалеку. «Они ничего пока что мне не сделают», — пытается успокоить себя Аллен и тут же бросается в сторону, ошеломлённый сильным грохотом сверху. Дьявол! Та скала, нависающая над лесом, которая насторожила его ещё на подходе, сейчас идёт трещинами и вот-вот обвалится громадным обвалом, расстрелянная несколькими зарядами акум. Аллен собирает все силы, сколько ещё осталось, и бежит, бежит, в противоположную сторону, а страшный грохот сзади закладывает уши, и дышать получается через раз, потому что облако поднявшейся пыли уже догнало и обогнало его. Одно из деревьев, мимо которого он только что пробежал, кренится и падает, и Аллен как-то отстраненно понимает, что поток камней уже достиг его, уже почти за спиной… А потом беспрерывный гул становится настолько сильным, что ощущается почти осязаемо, оглушает, задавливает собой и утаскивает в мутную безнадежную темноту. Приходит в себя Аллен медленно. Сначала осознание того, что он ещё жив, обрушивается ломящей болью во всём теле, и только потом темнота в глазах медленно отступает, позволяя разлепить веки и окинуть мутным взглядом происходящее. Сначала всё окружающее плывёт и расползается, словно из-под толщи воды, а потом взгляд понемногу проясняется. Проясняется недостаточно явно: судя по всему, очки во время падения улетели куда-то в сторону. Тем лучше: неизвестно, как сильно осколки могли бы поранить ему глаза, а хотя бы остатки зрения для бегства требовалось сохранить. Он провалялся в отключке несколько часов: когда случился обвал, было ещё светло, а сейчас явно поздний вечер, готовящийся перейти в ночь. Аллену интересно, почему акума не добили его; возможно, из-за того, что он потерял сознание, они не смогли почувствовать сущность Неа и решили, что дело уже сделано. В любом случае он просто обязан воспользоваться этой оплошностью и увеличить разрыв между собой и преследователями. Подумать легко — сделать сложнее. Стоит только пошевелиться — и боль в левой руке взрывается таким фейерверком, что мучительное нудение во всём теле отходит на задний план, и Аллен совершенно бесконтрольно орёт. Успокаивается этот взрыв тоже не сразу — приходится несколько минут лежать, не шевелясь и закусив губу, смаргивая выступившие слёзы, и только потом боль утихает, по крайней мере настолько, чтобы позволить снова соображать. Аллен поворачивает голову и внутренне содрогается. Источником оказывается перелом — а в том, что это именно перелом, ненормально искривившееся и сильно опухшее предплечье сомневаться не заставляет. Мало ему этого, так ещё и кисть руки застряла в щели между особо крупными камнями, и он с места не сможет сдвинуться, пока её не достанет. Стараясь не шевелить самую болезненную область, Аллен проверяет на сохранность остальные части тела, осторожно шевеля ногами, правой рукой, поводя плечом. Судя по всему, остальные части тела относительно целы: ушибов, конечно, в изобилии, и всё неприятно нудит, а в голени правой ноги болезненно отдаёт при движении, но это терпимо. Аллен замирает ещё на несколько секунд, слушая пульс в своей голове и пытаясь продумать дальнейшие свои действия. Несмотря на общую дурноту, мозг просчитывает все спокойно и хладнокровно. Сейчас он прикован к одному месту застрявшей кистью. Он не может долго оставаться здесь; ему много раз удавалось обмануть акума и ускользнуть, но они всегда возвращались. Выбраться из ловушки он может двумя способами: либо вытащив руку из ловушки, либо оставив в ней. Последнее, разумеется, чревато тем, что без руки придётся остаться ему. Первый вариант явно предпочтительнее. Камни сдавливали не болезненно, но крепко, и были достаточно крупными, так что отодвинуть или разгрести их не вышло бы. Только выдернуть силой. Аллен осторожно берёт правой рукой за запястье левой, чтобы не вызвать приступ боли в предплечье, дёргает… и загибается с глухим воем. Всё равно резкое движение слишком сильно бьёт по и без того растревоженным нервам, а ладонь не сдвинулась ни на миллиметр. Ни на миллиметр. Аллен закусывает губу от бессилия. Не может же это быть единственным выходом? Не может же, да? Камни держат слишком крепко. Время капает. Решение приходится принимать быстро. Аллен лезет свободной, правой рукой в сумку, которая, к счастью, лежит тут же, рядом, под боком, её ничем не придавило и не засыпало. Редкая удача! Такое чувство, что все травмы и неприятности, которые он получил от обвала, сосредоточились на левой руке. Чувство оказывается ошибочным: в продолжение общих неприятностей аптечка в сумке не обнаруживается. Аллен вспоминает, сколько раз падал, сваливался в щели, спотыкался, цеплялся за ветки и камни одеждой… Возможностей потерять что угодно из сумки было более чем достаточно, но проклятье, почему именно аптечка? Сожалеть слишком долго времени тоже нет. В дальнем углу обнаруживается полупустая фляжка коньяка; он уже почти забыл о её существовании. Аллен усмехается, делает несколько глотков. Не обезболивающее, конечно, но лучше, чем ничего. Господи, насколько же бредовое дело он задумал, куда он после этого убежит… Это просто даст ещё одну крохотную отсрочку до конца. Но он обещал Неа и отступить не может до последнего. Короткий кинжал, который всегда носил для примитивной самообороны, пришёлся кстати: им удобно оказалось отпороть от плаща несколько кусков ткани. Крупный, квадратный — свернуть валиком, сжать в зубах, чтобы проще было терпеть. Длинную полосу — обмотать над рукой, чуть выше перелома; ещё пару кусков оставить рядом, на потом. Левый рукав отпороть полностью — будет только мешать. Затянуть самодельный жгут оказалось сложно: обгрызенная тряпка то и дело норовила сползти, и пришлось прикусить один конец зубами, чтобы как следует затянуть второй. Отёкшая вокруг раны рука на сдавливание реагирует явно негативно, Аллен тихо воет в прикушенную тряпку, но продолжает упорно затягивать. Если он сейчас позволит себе чуть расслабиться — это скажется потом на всём остальном. Когда узел наконец-то затянут, Аллен позволяет себе слегка расслабиться, и несколько секунд просто лежит, тяжело дыша. Иногда сквозь зубы всё ещё вырывается тихое поскуливание: больно ничуть не меньше, просто теперь он хотя бы не должен сам вызывать дополнительное раздражение. Решение уже принято, но ради ошмётков какой-то застарелой надежды Аллен ещё раз пробует пошевелить правой рукой застрявшую ладонь. Это действие только убеждает в необходимости продолжать: камни держат намертво. Аллен сжимает рукоять короткого кинжала, собирается с духом, снова запихивает в рот скомканный комок. Это проще, чем тянуть жгут: перетягивать, несмотря на боль и отёк, приходилось, постоянно держась и усиливая натяжение. Чтобы рубануть, нужно только размахнуться и направить руку, и позволить инерции себя вести. Глухо выть, загибаясь, сжимая зубы, смаргивая выступившие слёзы — уже потом. Немного вздохнув, Аллен смотрит снова на злополучную руку. Теперь на отёкшей конечности открыта красная рана, вяло стекает кровь, и если честно — смотреть на неё не хочется. Аллен старается отвлечься от боли, против воли концентрирующей на себе всё внимание, и замахивается снова. Короткий хлюпающий звук, громкое сдавленное мычание, на секунду ему кажется, что выдержать до конца он не сможет. Перед глазами бледное лицо Неа, запачканное засохшей кровью и грязью, «я обещаю» — и назад пути нет. На третий удар Аллен достает до кости. Перерубить ее он не будет даже пытаться, она и так сломана. Зато чтобы достать до плоти с обратной стороны, просто замахнуться и ударить мало, нужно смотреть, куда бьёшь. Аллен сам не вполне понимает, как ему удаётся внятно думать, несмотря на боль; в глазах уже пульсируют цветные круги, а в голове шумит, и эпицентр этого шума, эхом расходящегося по всему телу — проклятая рука. Отрешённо он чувствует, как по коже из раны стекает кровь, где-то на периферии мозга пролетает шальная мыслишка о том, что скоро чувствовать эту кровь он уже не сможет. Четвертый удар явно слабее, потому что слишком неудобно приходится заносить руку. Мутным взглядом Аллен смотрит на абстрактно-красную рану — минусовое зрение скрадывает подробности. Хотел бы отвернуться, но теперь уже нельзя, отвернёшься — и рискуешь резануть выше или ниже. Уже нет приступов боли после каждого удара: он весь — один сплошной приступ, и зубы уже стиснуты так сильно, что не будь этого куска жёсткой ткани между ними — и растёр бы, кажется, в пыль. Для шестого удара приходится отодвинуться и приподнять уже почти отставший кусок плоти. Рука держится уже только на болтающейся кости и жалких остатках мышц. Тупое тянущее ощущение теряется в беспрерывной болезненной пульсации; она уже настолько сильная, что мозг, кажется, прекращает её воспринимать. Пальцы пачкаются в крови, и когда Аллен снова берёт рукоятку кинжала, она немного скользит в руке. Чтобы этот эффект пропал, нужно только сжать капельку сильнее. Шестой удар — последний. Аллен слабо дёргается, и вырывается из ловушки, а потом почти сразу теряет равновесие и снова падает. Ему не верится, что это кончилось, однако этот промежуточный конец ничего не значит, отдохнуть времени нет… Да и опасно это, отдыхать. Аллен явственно чувствует, что если сейчас решится прилечь, то может снова уже не встать, поддавшись накатывающей слабости. Кровь течёт из обгрызка руки, и Аллен тянется к отложенным с самого начала кускам ткани. Замотать ими обрубок ещё тяжелее, чем наложить жгут; тряпки то и дело соскальзывают и не держатся, и когда он в конце концов перетягивает их и закрепляет на месте, остается ощущение, что лежат они слишком свободно. Это уже неважно. На секунду Аллен позволяет себе просто посидеть с закрытыми глазами, не двигаясь. Голова кружится. Боль кажется чем-то уже почти естественным, въевшимся глубже, чем можно себе представить. В какой-то момент пространство начинает уплывать, и Аллен очухивается, встряхиваясь. Нельзя. Он прошёл через всё это не для того, чтобы провалиться сейчас. Он встаёт и шагает дальше. Местность расплывается перед глазами, ноги кажутся чужими или ватными и подчиняются с трудом. Слабость комками глины облипает каждый сустав, а боль уже настолько глубоко въелась, что почти не чувствуется — стоит только покрепче сжать зубы, до скрипа — и будет не до неё. Аллену кажется, что во всём его существе, в мыслях, чувствах, гудящих мышцах ног и в капающих с неровной повязки каплях крови осталась только одна установка: «Нужно идти. Нужно бежать!» Последние деревья слабые, чахлые, их ветви от акум никогда не спрячут и не защитят, да и глупо было бы на это надеяться. Аллен хотел бы прислониться к одному из них, чтоб передохнуть на секунду, но тогда у него не хватит сил подняться снова. И без того чахлая рощица быстро редеет, открывая вид на просторную, покрытую травой долину, и от зелёного резало бы глаза, если бы темнота не опустилась уже на местность. Где-то в ней виднеется строение, но что это такое — разобрать мутным взглядом Аллену не удаётся. Наверное, это и неважно, потому что горы окружают эту долинку почти как стена, и он точно не сможет выбраться отсюда в таком состоянии, а значит, кроме этого маленького здания укрыться ему негде. Стоит определить конечную цель — двигаться становится проще, словно организм собрал последние силы ради последнего понятного ему задания. Аллен не хочет думать о том, насколько пропало его дело, и о том, что кровь, несмотря ни на что, продолжает капать, а ноги подгибаться, и даже если он отдохнёт, всё равно не сможет выбраться из этой долины, потому что горы со всех сторон слишком крутые, а путь, по которому он добрался сюда, завален обвалом. Не хочет думать о том, что ветхое укрытие надолго его не спрячет, и акума быстро сообразят, где может быть единственное место, в котором скрывается носитель едва-едва тянущей памяти. Он в ловушке, из которой не выбраться, если только не случится чудо. В чудеса Аллен не верил. Он предпочитал творить их сам, и потому знал, что за каждой волшебной иллюзией всегда скрывается какой-то трюк. Позволить себе попасть в ловушку он тоже не может. Слишком многое поставлено на карту, слишком многое вложено в то обещание. Он должен дожить до того момента, когда Неа где-то внутри него накопит достаточно сил, чтобы суметь открыть глаза, когда пятое колесо в телеге святой войны снова даст о себе знать, когда их надежды и планы наконец-то снова получат шанс. Аллен знает, что не может провалиться раньше. И ни законы физики, ни истощенность собственного организма, ни неопровержимые факты, наступающие на него со всех сторон, не могут послужить оправданием тому, что он провалил свою миссию. Он должен преуспеть, а остальное значения не имеет. Строение при более близком рассмотрении оказывается покосившимися останками какой-то церквушки или часовенки, и Аллен вспоминает услышанную краем уха где-то в ближайшем городке историю о том, что раньше в эти горы ходили паломники к какой-то святыне, но вот уже лет тридцать как прекратили. Для Аллена всё это особого значения не имеет, но вспоминается на автомате. Интересно, получится ли у него открыть дверь, к которой никто не прикасался несколько десятков лет? Получается. Стоит только чуть надавить, и створка проваливается внутрь с адским скрипом. Аллену кажется, что он разносится на всю долину, по всем горам, и все окрестные акума услышали его и поняли сейчас, где он находится. Шатаясь, удается ввалиться внутрь, и чтобы закрыть дверь, Аллен просто наваливается изнутри всем весом, а потом так и сползает по ней. Последний резерв сил израсходован, ноги разъезжаются, в глазах туман, и он, кажется, вот-вот отключится. Нельзя! Если он заснёт, больше не проснётся, и тогда Неа… Аллен кусает запястье правой руки, но боль из обрубка левой, кажется, распространилась пульсирующе по всему телу, и такая мелочь не помогает прийти в себя. Парень хмыкает обречённо, и, похоже, начинает заваливаться на бок — даже в этом движении сложно отдавать себе отчёт. Какая-то искра где-то на периферии зрения помогает очухаться, но Аллен не вполне понимает, сколько времени провёл в полузабытьи. Возможно, несколько минут, возможно, часов. Боль уже почти не чувствуется, словно бы всё онемело, во всём теле страшная тяжесть, а пыльный пол, над которым держался обрубок, закапан кровью. Уже стемнело, и сквозь щели покосившейся конструкции льётся холодный, лунный свет, но дыры в старой конструкции — не единственный его источник. Вся противоположная стена, весь иконостас светится потусторонне-зелёным светом. Сначала, сослепу, Аллен не понимает, что является его источником, а потом видит. Цветы. Сотканные из похожей на стекло материи розы обвивают всю стену, горят холодным и спокойным светом, который, будь он проклят, Аллен видел уже не раз и не два. Это смешно. Так смешно, что Аллен запрокидывает голову на потяжелевшую створку двери и хрипло, истерично хохочет. Недолго, впрочем, потому что в горле что-то булькает, бессмысленно нудящая в груди боль внезапно обостряется и словно бы кувалдой ударяет по лёгким, и смех превращается в кашель. — Ну здравствуй, Чистая Сила. Что Аллен знает о Чистой Силе к этому моменту? Немного, пожалуй; изучить её у него было гораздо меньше возможностей, чем тёмную материю. Аллен знает, что Чистая Сила если не разумна, то обладает какими-то минимальными зачатками мышления, а также таинственными целями, исполнению которых посвящено всё её поведение. Аллен знает, что Чистая Сила не позволяет себе приказывать и синхронизируется лишь с тем человеком, которого выберет сама. Аллен знает, что избранный экзорцист в своих действиях не должен противоречить тем самым целям Чистой Силы, а иначе — её кара будет быстра и жестока. Аллен знает, что с Чистой Силой нельзя договориться. Аллен знает, что ему нужно чудо. Поэтому Аллен встаёт (это странно: руки и ноги подчиняются приказам головы, но тактильные ощущения вообще не дают о себе знать, словно все его конечности заменили протезами) и, шатаясь, идёт вперёд. Фокусировать взгляд на светящихся цветах было бы несложно, если бы сама его голова не качалась вперёд и назад вслед за неловким телом. Ему надо сделать только несколько десятков шагов, но каждое движение даётся с таким трудом, что это расстояние кажется самым большим из всех, которые он проходил за всю свою жизнь. Цветы мерно светятся. Лишь бы не упасть слишком рано. — Эй, Чистая Сила! Ты же слышишь меня, понимаешь, я знаю. Слышишь. Ничего не меняется. Аллен чувствует себя очень глупо, будто говорит с собой, но что уж тут поделать. Он продолжает, и голос удивительно хриплый, но ровный и не срывается — спасибо и на этом. — Как насчёт того, чтобы заключить сделку? Ну? Почему бы и нет? Тебе ведь нужны люди, нужны те, кто способен соединиться с тобой. Я знаю, что нужны. Тишина. Лунный свет льётся в щели и отражается от зеленовато-белых лепестков. Ноги подгибаются, и Аллен упирается правой рукой в спинку кресла для прихожан, усмехается криво. — Не хочешь? Я тоже не хочу, знаешь ли. Омерзительная тварь, которая цепляется, как паразит, использует, выпивая все соки, и доводит до могилы, а потом отправляется дальше на поиски следующей жертвы. Я презираю тебя, Читая Сила. Не лучший носитель, не правда ли? Но ты мне нужна, а я нужен тебе, потому что в эту заброшенную дыру в ближайшие десятилетия больше никто не собирается приходить. Спаси меня, Чистая Сила, и я спасу отсюда тебя. Свет не дрожит. В глазах мутнеет, но в полумраке концентрировать взгляд на последней сияющей точке — легко. — Не хочешь, — подводит итог Аллен. Он не понимает, почему сейчас на его лице приросла эта глупая и бессмысленная ухмылка; наверное, единственный признак истерики, который он может позволить себе в таком состоянии. Ему нужно чудо. Чудеса нужно создавать своими руками. — Чего ты хочешь за эту сделку? Что тебе нужно? Интересно, если бы он был менее внешне спокоен и рационален, и открыто показал бы свои эмоции, она отреагировала бы? Скорее всего нет, Чистая Сила всё-таки чудеса творит, а не ведётся на фокусы. В любом случае Аллену кажется, что скоро он сорвётся. Пытаться сохранить достоинство — хорошо, но ради своего единственного шанса спастись (спасти Неа, спасти их цели, спасти их надежды, их будущее, спа…) он вполне готов умолять и упрашивать. Чистая Сила молчит, никаких признаков жизни, но Аллен и не ждёт осмысленного ответа. Ждёт полунамека, искры, вспышки — какого угодно показателя заинтересованности, шанса на успешное разрешение переговоров. Если его не будет… Аллен не только умолять, кажется, станет, Аллен пойдёт на всё. — Что тебе нужно? Рвёт воротник, усмехается. — Материального, как видишь, я ничего не смогу тебе предложить. Ну же, слышишь? У меня нет ничего, кроме моих рук и ног, и того, что здесь, перед тобой. Моя голова, мои знания тоже тебя не интересуют? Ты ведь побольше моего помнишь о Тысячелетнем Графе, не так ли? Или, может, моя душа? Тишина, тихий свет, ноги не чувствуются, но судя по покачивающимся стенам церкви, стоит он не особо крепко. В висках шумит. Чуда не происходит. — Отвечай! Чуда не происходит, и самообладание, которым Аллен гордился всегда, начинает всё неуклонней ускользать сквозь пальцы. — Ты же меня слышишь, чёрт возьми, я знаю, что слышишь. Пусть кто угодно другой ведётся на твою бездуховность, кто угодно, но не я. Я видел, пусть и не слишком близко, что ты представляешь из себя, проклятая тварь. Отвечай мне! Тишина. Аллен ловит воздух ртом, почти кричит (кричал бы, не вырывайся из его горла этот придушенный хрип): — Отвечай! Ноги подламываются, запас сил потрачен безвозвратно. Сущность Ноя бьётся где-то под сердцем, в левой половине груди, тихо, мерно дышит. Он не позволит себе умереть так, на глазах этой бестелесной мерзости, в пыли и грязи, в забытом всеми углу мира, где его труп не найдут ещё десятки лет, и главное — забирая Неа в свою могилу. Ему нужно чудо. Интересно, чудом ли было то, что он упал не плашмя на пол, а на колени? На коленях умолять проще. — К чёрту все сделки. Тихо, хрипло, чувствуя, как тяжелеют от влаги глаза: — Забирай. Громче, пытаясь задавить рвущую грудь истерику: — Забирай мою душу, Чистая Сила, забирай моё тело, забирай мои руки и ноги, забирай мой смысл и все мои цели, забирай мой путь, забирай мою веру, забирай всё, что вообще можешь у меня забрать, всё, слышишь? Всё, что нужно тебе, всё, что могло бы пригодиться, всё, что интересно, всё во мне забирай! Грязный пол перед глазами плывёт. — Забирай всё, что только можешь забрать, я ничего себе не оставлю, даже капли себя самого… Только пожалуйста, Чистая Сила, слышишь, любой ценой… (Слышишь, любой!) — Спаси моего друга. Аллен тихо, сорвано дышит. Это — искренне, это — последнее, что он выпалил, и большего он не сможет. Отчаяние — здесь? Когда в полной тишине он поднимает голову, полумрака больше не остаётся. Всё окружающее пространство затопляет белый свет, и только прямо перед его лицом тёмными глазами смотрят внимательно две дыры в горящей неплотной материи. Почему-то ему кажется, что они улыбаются. Боль пропадает. Белый свет затопляет всё, окружает его тёмно-зелёным стеклом, сквозь которое ни акума, ни Граф никогда не услышат слабый зов сущности. Он умер для них ещё там, под обвалом. Последнее ощущение, которое Аллен успевает осознать — он может пошевелить левой рукой, и в ответ на его движение к глазам поднимается смутный белый силуэт. Аллен думает: «Чудо случилось». Аллен думает: «Удачи, Неа». Аллен больше не думает.