Маэстро

Прочему-то у меня было жуткое ощущение собственной бесполезности, которое держалось уже больше получаса. Концерт начался минут двадцать назад, на сцену как раз вышел Вадик, запевая с Эдом свою извечную «Не кончается пытка». Нет, молодец парень, хорошо поет, а особенно в дуэте с Маэстро, но мне почему-то становилось ещё хуже. Хотелось пойти и разбить голову о саксофон стоящего рядом Могилы, настроение у которого было более чем хорошим, хотя, что это я, он всегда такой. А вот мне было невесело, может из-за того, что я даже примерно не представлял, как буду выступать, с учётом того, что пригласили меня в последний момент, более того – не дали подготовиться. Судорожно учить сейчас, ловя на себе насмешливые взгляды? Нет, даже не потому, что, в общем-то, насмешливые взгляды – это неприятно, а потому, что не успею, мне выходить через минут десять, просто физически невозможно в таком состоянии, которое сейчас было у меня. Чувствую, будет очень весело, когда станет понятно то, что я не готов вообще, хотя сам Шклярский это прекрасно знает, ведь он и является той причиной, по которой на всех репетициях, которые я успел посетить, учить было некогда, а петь уж тем более. Как же он смог помешать мне? А вот просто взял и помешал, никак не реагируя на протесты и возмущения в русле «это же твой концерт, чучело, тебе же хуже будет». Только я переступал порог репетиционной базы, как меня тут же уволакивали куда-то в сторону подсобок, не обращая внимания на все мои протесты. Понимаю, конечно, что видимся мы в принципе очень редко, у него гастроли, у меня тоже, хотя чуть меньше, плюс – работа над новыми альбомами, не разгуляешься. Но всё равно, зачем так? Это же юбилейный концерт, на котором я был гостем и был просто обязан выступить если не хорошо, то хоть сносно. Но Маэстро на мои слова было откровенно наплевать, что он показывал при любой возможности. Так же, видимо, ему было наплевать и на концерт и на зрителей, будто бы это не презентабельный шестидесятилетний дяденька, а молодой студент, который в очередной раз получил возможность «выпустить пар». Нет, я был, в принципе, не против, но не так же, не в ущерб работе. Если бы меня кто-то слушал. Стас прибывал в прострации, ему лишь бы отыграть, а остальное – гори синим пламенем. Марат в прямом смысле этого слова «ржал» над нами, чуть ли со стула не падая каждый раз, когда мы опять появлялись в комнате. А ударник, странно, так и не запомнил его имени, только сверлил укоряющим взглядом, но всё молча. Никто не пришёл мне на помощь, всем было почему-то наплевать. Вот так и было эти три дня, я прихожу уже под вечер, ибо репетиции со своей собственной группой отменять было нельзя, тут меня даже Эд отвлечь не мог. Приходил и тут же оказывался в цепких лапах Маэстро, увлекаемый куда-то в дебри тёмного коридора. Шклярский не выбирал, ему было всё равно где, стоило только из виду исчезнуть последнему человеку, как я оказывался буквально втиснутым в стену настолько сильно, что дышать было трудно. Если бы на себе не ощутил, никогда бы не подумал, что в, в общем-то, тщедушном теле мужчины скрыта такая богатырская сила. Я задыхался, а ему было наплевать, наоборот, он придвигался ещё ближе, целуя меня, делая это настолько умело, что, казалось, дышать было уже не нужно. Поцелуями дело не ограничивалось, естественно, оно ими только начиналось. Стоило мне всё-таки оторваться, чтобы не умереть от потери кислорода, как я уже чувствовал его руки на своих бёдрах. А затем уже воспоминания сливались, я ни с кем, ни с первой своей женой, ни со второй, ни с немногими любовниками и любовницами, не чувствовал такого. Этот человек, если такой банальный термин может олицетворять Маэстро, был очень и очень странным и если бы я не был занят немного другим, то точно бы испугался. Но пугаться мне было некогда, из всего времени, что нам удавалось проводить вместе, я запоминал только начало и конец, то есть – свой приход и дорогу домой. Остальная часть канула в небытие, оставляя в памяти лишь отдельные фрагменты, от которых хотелось то ли удивляться, то ли плакать. А итог этого оказался более чем плачевным, вот я стою и недоумеваю. Как выкарабкаться из этой ситуации, как сейчас собрать в себе волю и не убежать куда подальше из этого адового места, в котором мне придётся выступать экспромтом. Говорил мне кто-то – учись у рэперов, которые устраивают «Ринги», где тексты сочиняют на музыку сразу, так не послушал, вот теперь и отдуваюсь. Эд как раз заканчивал петь последнюю песню перед выходом Могилевского, который даст нам некоторую передышку, уж что-что, а когда кто выходит я знал. Вот он уже, откланявшись, идёт в нашу сторону. - Удачи пожелать не хочешь? – неожиданно обращается ко мне Толик. - Не хочу, - не то чтобы я злой, просто желать удачи не в моих привычках. Что вообще такое «удача» и почем все её желают? А, не важно, это сейчас совершенно не важно. Могила лишь качает головой и выходит вперёд, на сцену. Ему бояться нечего, он игрец на «дудочке», он может и сымпровизировать, если понадобится. А его место рядом со мной занимает чуть вспотевший Шклярский. Выражение его лица было просто пуленепробиваемым, а очки отлично дополняли картину. Зачем он их всё время носит? Я не являюсь активным пользователем интернета, так что проверить информацию не могу, но кто-то, вроде бы это был Каспарян, говорил, что видел в сети снятое неугомонными фанатами видео, где Эд шёл ночью по городу, опять же, в тёмных очках. Если бы я сам их не снимал и даже пару раз не разбивал, то уверился бы, что они либо приращены, либо священны. Хотелось ещё порассуждать, но мне опять не дали этого сделать. Эдмунд, которой успел глотнуть водички и, сняв очки, протереть запотевшие стёкла, решил вмешаться в процесс моей умственной деятельности. - М-Маэстро, - только и успел выдавить я, как меня уже заталкивают за страшноватого вида куклу, подальше от чужих глаз. – Маэстро, может не надо? - Надо, Слава, надо, - отвечает он своим странным голосом, в то время, как Могила уже почти доиграл свою партию. У нас до выхода остались всего какие-то две минуты, он издевается? Но, кажется, Эд об этом совершенно не думал, он лишь ближе придвинулся ко мне, опаляя жарким дыханием, а затем опять поцеловал, на этот раз более спокойно, в это же время его руки хозяйничали на моих бёдрах. У нас всегда всё начиналось именно так, я уже не помню те времена, когда хоть что-то было иначе. Он так и не прерывает поцелуй, улыбаясь и легко проводя пальцами по уже напрягшемуся под слоями ткани члену. Я, конечно, уже давно не молод, и как бы не должен возбуждаться от таких, в общем-то, невинных ласк, но автору надо, чтобы я возбудился этот человек давно дал понять, что с ним всё не так просто. Я теряюсь в ощущениях, голова опять подводит, готовая отключиться, как вдруг: - Толя закончил, - Маэстро отстраняется со странной усмешкой. – Пошли, наша очередь. «Что значит «пошли»?» - хочу спросить я, но слова застревают в горле. Чёрт возьми, он издевается? Кто-нибудь, скажите мне, что это просто сон. Но это был не сон, Эдмунд поворачивается ко мне спиной и уходит в сторону сцены, на ходу подхватывая гитару. Мне ничего не остаётся, кроме как последовать за ним, хотя через джинсы явно видно, что я тут не Ницше читал, хорошо хоть табличку в руку не дали – «Я сплю с Маэстро, фанатки – обломитесь». Уже у самого выхода меня под белы рученьки подхватывает Толя и вручает листок с текстом. Вот за что спасибо ему сказать можно, если бы не это, то я бы вообще ничего спеть не смог. - Гитару возьми, - шипит Могила уже в спину мне. И правда, гитара, как я раньше сам об этом не подумал? Я без понятия, как эта песня поётся, не то что играется, но инструмент поможет скрыть возбуждение от толпы. Хоть какая-то иллюзия прикрытия и безопасности появляется. А, не о том я думаю, но спеть, хоть как-то, но надо. Надо, надо, надо… Я выхожу на сцену, под бурные овации толпы, а в голове крутится лишь это слово, будто бы в ритм с музыкой, которая уже зазвучала, не дожидаясь моего появления. Что ж, чем чёрт не шутил, а всё было хорошо. Может, и сейчас повезёт.