Яблочный вор

Он пришел в мир Нострамо хилым и слабым, издав при рождении не бодрый младенческий крик, а жалкое мяуканье. Но природе и этого было мало. И она сотворила его белым, как известняк. Ни красок, ни оттенков - иссиня-бледная кожа, бесцветные волосы, как листья луноцвета, и черные провалы глаз. Будь его дом чуть побогаче, но у него не было дома… Вернее, был, но ему там не были рады. Он рос в подворотнях, на задворках кварталов, перебиваясь тем, что находил себе сам или что получал из рук, которые были во много раз сильнее его, и от которых зависело, разукрасить его белую кожу синяками и кровоподтеками или оставить все, как есть. Мать назвала его Рамоном. Красивое имя для сильного и грубого мужчины. Именно о таком сыне она и мечтала. Но это имя было не для него. Оно давило, обязывало. Однажды он просто смирился с ним и носил, как щит, прячась за него, когда сыпался град насмешек и угроз, а чаще просто побоев. Так он рос. Была у него одна страсть - Рамон любил рисовать, но не мелом и не углем. Они стоили денег, а их в его доме не водилось. Рамон рисовал песком, землей, битым стеклом, всем тем, что удавалось подобрать с мостовых. Над ним смеялись. Поначалу дети норовили подловить его и в самый последний момент растоптать ногами все, что он создал, а самому Рамону надавать пинков. Им нравилось, что он не может выбранить их или защитить свое творение, зажав в руке нож или заточку. Он был робок и чаще молчал, чем говорил. Поначалу Рамон пытался защищаться, но они избивали его и исчезали, оставляя мучиться часами от боли, синяков и порезов. Но однажды он сумел с ними справиться. Рамон стал рисовать лица своих мучителей, но не искаженные насмешкой и злобой, а смеющиеся и радостные. Не очень-то приятно топтать ногами и разбрасывать свое собственное лицо, и дети отступили. Они стали приходить к Рамону и смотреть, как он рисует, высыпая из ладоней песок или землю. Его картины жили недолго – день или два, если ему удавалось найти место, где из-под земли выглядывала жирная, влажная глина. На ней песок застывал, не разлетался сразу под порывами ветра, давая полюбоваться картиной хоть немного. Рамона не волновала кратковременность его творений. Он будет создавать все новые картины, удивляя зрителей и добывая себе хлеб насущный. Рамон смотрел вокруг себя и видел, а затем показывал остальным. Под его руками оживали лица зрителей, жаждущих новизны. Пока он рисовал, люди приносили ему свои объедки, давая силы утолить голод и проснуться на следующий день. И вновь рисовать. Так было всю его, пока короткую, жизнь, и Рамон был доволен. В банду его не брали, поскольку он был слишком слаб, а иного пути выжить на улицах Нострамо у него не было. Серебряная вилка с двумя зубцами жалобно зазвенела, ударившись о фарфоровое блюдо, на котором два голубка жеманно передавали друг другу изысканную маргаритку, перевитую тонкой розовой ленточкой. - Опять рыба перестояла, салат недостаточно свеж, фрукты холодные, а сметана кислая, как лицо заимодавца. Я не могу это есть. Не могу! – Он выскочил из-за стола, и приборы жалобно зазвенели. – Отвратительно. Неслыханно! Испорчен самый простой салат, неужели так трудно разорвать его листья, слышите? Разорвать, а не нарезать. Чтоб он не потерял сок. Я архиепископ или повар?! – Он пнул стол, сдернул скатерть, и яства, смешавшись с битой посудой, упали к его лиловым туфлям из мягкой лайки. – Убрать здесь все и накрыть заново! Повара – в пыточную, возможно, там он научится готовить под плетью палача! Архиепископ негодовал, не забывая поднимать вверх кисти своих рук, чтобы их кожа не покраснела, а оставалась прозрачно-бледной. Без этого варварского красного оттенка свежей крови. Как же все это утомительно, проводить свое время среди тупиц, неспособных оценить изящество, красоту и прекрасные манеры во всем. Он по рождению был призван стоять над ними. Тупой скот, способный лишь жрать, убивать и плодить себе подобных. Они понимали лишь палку, а ему хотелось услаждать слух не их мерзкой воркотней и воплями, а музыкой. Он кинул взгляд в зеркало и довольно хмыкнул – все-таки, пурпурная слеза на щеке гораздо лучше, чем черная. Оттенок пурпурного придал его лицу загадочности. Черный – это грубо, вульгарно, обыденно, а вот пурпурный это да. Обед был испорчен, но ему хватит пары персиков, а если эти неумехи возьмут себя в руки, то сливки, поданные на льду, утешат его за неимением лучшего и утолят голод. Сегодня предстоит закрытое собрание магистрата, где перепуганные, как каплуны перед пиром, знатнейшие люди Нострамо будут шепотом поминать Ночного Призрака и набивать свои рты таящими в пальцах сластями, дабы утолить страх. Он выслушает их всех, а затем, дождавшись начала оргии, которая несомненно будет, иначе как им забыться, незаметно уйдет. Сжимать в объятиях сомнительную красавицу, чье тело лишь недавно зналось с дурной болезнью – странное удовольствие. Ему гораздо больше нравились свежие цветы юности с каких-нибудь окраин. Под жалким тряпьем часто таились истинная прелесть и красота. Архиепископ облизнул губы. Именно это ему и необходимо на сегодняшнюю ночь. Надо не забыть распорядиться. А пока можно предвкушать и наслаждаться персиками в сливках. Это прогонит всегдашнюю скуку, подружку пресыщенности, которая уже подбиралась к нему. Рамон впервые был в этом месте, но нисколько не сожалел, что преследователи заставили его совершить чудеса ловкости и забраться в этот прекрасный сад. Он случайно забрел в чужой район и быстро понял, что там ему не рады, когда первый камень пролетел над ухом. Рамону было не привыкать, и он кинулся наутек. Что-что, а бегать он умел. Тут было тихо, и только вода журчала где-то в глубине. Огромные деревья то тут, то там показывали бугры корней из-под богатой перегноем земли. Трава щекотала подошвы босых ног, а не резала их, и цветы… Они пахли, так сильно, что голова с голодухи кружилась. Лиловые лепестки благоуханным дождем падали на его голову. Сад архиепископа. Тут его точно никто не будет искать. Рамон медленно отправился вглубь сада, впитывая в себя его красоту и покой. Бледным призраком он пробирался среди душистых кустарников, вокруг царила тишина. Да и кому бы вздумалось нарушить запрет на посещение этого сада? Он и сам бы не влез сюда, если бы не обстоятельства. Архиепископ был самым могущественным и страшным среди знати Нострамо. Его богатства не имели границ. Он нанимал самых жестоких из убийц, чтобы укрепить свою власть. Рамон видел его издали и не мог с тех пор забыть. Архиепископ был так красив, что юноша, увидев его, от досады стал тереть покрасневшие и увлажнившиеся глаза. Он понимал, что не сможет внести его в свою картину из песка и земли, ему просто не хватит умения. Да и песок – неподходящий для этого материал. Как показать эту нежную холеную кожу? Глаза, блестящие, как вода фонтана? Высокий лоб, изящный нос? К чему он вспомнил о нем именно сейчас? Рамона зазнобило от желания нырнуть с головой в новую картину. Но как? Чем ее выложить? Если только лепестки… Рамон загорелся, его охватила страсть, утолить которую он мог только отдавшись творчеству. Тут так много лепестков, всех цветов и размеров. И этот запах. Времени у него - целая вечность до первой стражи. Вот ими он и нарисует этот далекий и прекрасный облик, врезавшийся в его память. Только вот живот заурчал, напоминая, что со вчерашнего дня он пил только воду. Да и перед глазами мелькали маленькие серые точки. Не беда, он найдет чем утолить голод в этом прекрасном саду. Много ли ему надо? Да и кто увидит? Его рубаха, мокрая от пота, едва вмещала благоуханный груз нежнейших лепестков. Он обошел весь сад, собирая душистую дань из царственных роз и с еле заметных, скромных цветков повилики. А еще были мальвы, глицинии, лилии, всех не перечесть. Рамон ползал по земле, словно трудолюбивый жучок, выкладывая свое творение. Он бросал взоры на яблоко. Алое яблоко из садов архиепископа, которое утолит его голод. Когда он закончит, то… Рамон проглотил слюну и вернулся к портрету. Ночь благоволила ему, даже слабый ветерок не веял от реки, и лепестки не разлетались и не приводили в отчаяние художника своей непокорностью. Похожий на бабочку-поденку, такой же бледный и как бы прозрачный, в ночном призрачном сумраке Рамон трудился до изнеможения, пока прекрасный образ не был завершен. Он загляделся на свое творение и пропустил момент, когда на его плечо легла тяжелая рука. Его Святейшество, архиепископ Нострамо, который день приходил в сад и смотрел на вянущий портрет самого себя, выложенный из лепестков прямо на земле под огромными платанами. Лепестки жухли, засыхали, разносились ветром, придавая картине легкое очарование увядания, столь ценимое истинными аристократами духа. Это было пленительно прекрасно, а не просто красиво. День быстротечен, его сменяет неотвратимая ночь, так и смерть сменяет жизнь. Архиепископ велел накрывать свою трапезу именно здесь, чтобы впитать в себя эту мелодию увядания. Терзая крохотным, но острым, ножом одно из любимых лакомств Нострамо – грудь красавицы, нежный бисквит, покрытый глазурью, и маленькая вишня по самой середине, он предавался глубоким размышлениям о сущности бытия. Но ему вечно мешали. Ночной Призрак. Ночь, ужас и смерть. По приказу архиепископа дюжина убийц залила кровью подворотни и закоулки грязных улиц. Но Ночной Призрак был по-прежнему неуловим. И лишь наличие этого великолепного, подернутого тленом разложения творения не давало архиепископу сойти с ума от темной злобы. Глядя на пурпурные губы из лепестков нежной мальвы, он вспоминал, как разгоралось алое клеймо на белом плече. Как же он кричал, этот юнец… Так мелодично и обреченно. Его вопли были, как струи благостного дождя, орошающие сухую землю. Архиепископ видел, как заклеймили этого жалкого мотылька, осмелившегося попирать стопой и коленями землю его сада. Но как художник этот мотылек обогнал лучших, которые были счастливы представить свое творение пресыщенному взору Его Святейшества. Алое клеймо на белой коже. Справедливое наказание за воровство… Прекрасно. Просто прекрасно. Когда его отмыли, юнец оказался красив. Жаль, что красота так не вечна. Слабые руки, тонкая спина с дорожкой выступающих позвонков и бледные волосы, похожие на сухие водоросли и луч луны одновременно. Архиепископ погладил подбородок, и пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, задрожали. К счастью, мальчишка сорвал яблоко, такое алое и сочное по сравнению с ним, и это обесценило его жизнь и отдало во власть самого архиепископа. Яблочный вор, в неурочный час нарушивший покой его садов. Он заставил этого бледного юнца поднять яблоко с земли. И когда яблоко оказывалось в этих слабых пальцах, и бледная рука молила о пощаде, архиепископ снова бросал яблоко, чтобы вновь усладить свои взоры тонкой шеей и белыми плечами с алым клеймом, по которым рассыпались бледные сухие волосы. Такой жалкий и такой… Кровь ударила в виски, и архиепископ отодвинул недоеденное пирожное. - Корзину яблок в мои покои, да побыстрее. И я попросил бы не тревожить меня, если, конечно, сам Ночной Призрак не пожалует, чтобы спасти этого… Вора. Его тоже ко мне. Впрочем, не надо, он уже там. - Они подобострастно рассмеялись, опустив глаза. - Корзину яблок. И будьте хоть раз достаточно расторопными, чтобы угодить мне. - Подними яблоко, твое святейшество. Да поживее. Мои ублюдки не любят ждать. Их жадные руки чешутся и вовсе не от грязи, а от желания добраться до твоего горла и прочертить по нему алую линию. – Голос Ночного Призрака терзал слух и давил сердце ужасом происходящего. Он, архиепископ Нострамо, стоял на коленях, протирая тонкий шелк ночной рубахи дрожащими от страха коленями. Они пришли под утро, а вовсе не ночью, в тот час, когда сны были особенно приятны. Головорезы Призрака вытащили архиепископа из постели, превратив изящную, как шкатулка модницы, спальню в свинарник, достойный борделя с дешевыми девками. Алое яблоко со стуком ударилось о пол и подкатилось прямо к нему. - Поднимай. Поставьте его на ноги. – И Ночной Призрак развалился в любимом кресле архиепископа. – А ты иди сюда, мышонок. Да ты у нас меченый, как я погляжу. Клеймо вора тебе к лицу. – Рассмеялся ужас Нострамо хриплым, теплым смехом. Рамон, выпихнутый вперед, зябко обхватил себя руками. – Выпрямись. – И Ночной Призрак хлопнул ладонью по горящему клейму, заставив Рамона зашипеть от боли. - Пора становиться зверем. Рамон сквозь выступившие слезы поглядел на сидящего в кресле. Он был страшен, дик, ужасен. Это все так. Он был жестоким убийцей, так говорили. И вершителем нового порядка, о чем шептали. Но эти огромные руки с черными ногтями были нежнее рук матери, когда он вытащил Рамона из канавы, где тот лежал, истощенный и растерзанный болью в ожидании смерти. - Возьми нож и смотри. – И на огромной ладони Призрака появился матово блестящий клинок. Адамантий. Этот клинок стоил целое состояние. Рамон вздохнул с восхищением, забыв о боли. – А если выживешь, принц Воронья позволит тебе жрать объедки после своих птичек и научит с ним обращаться. Будешь вспарывать животы, как мельник мешки с мукой. И Рамон принял клинок. Они вздернули архиепископа и заставили встать. Ноги не слушались, босые ступни мерзли, необлаченные в шелковые тапки, подбитые нежнейшим гусиным пухом. Архиепископ перебирал в уме, что он может предложить этим… Язык не поворачивался назвать их людьми. Они разбили его любимые клавикорды, нагадили на бесценные фолианты, и он мог поклясться, что слышал звук рвущейся и сминаемой бумаги. Архиепископ вовсе не хотел думать о том, что они делали с выдранными листами, но воображение услужливо подсказывало ему это. Впрочем, об этом потом. Ему надо… Он поднял глаза и встретился со взглядом Ночного Призрака. Однажды архиепископу довелось взглянуть в глубины заброшенной шахты, тогда он чуть не поддался и не шагнул в пропасть под ногами, такую бездонную, манящую. Взгляд отребья был столь же бездонным и притягательным, и архиепископ понял, что погиб. Всех сокровищ мира не хватит, чтобы откупиться от этого взгляда, несущего смерть. Такого неотвратимого и такого притягательного. Кровь ударила в виски, и сердце предательски забилось. Если бы они встретились при других обстоятельствах… Перед архиепископом промелькнули соблазнительные картины, где Ночной Призрак был связан и пленен, а он… - Подними яблоко, архиепископ. Мои люди устали ждать. А ты, мышонок, ты смотри. И архиепископ беззвучно застонал, представив, как тепла рука Ночного Призрака на плече жалкого юнца. И он поднял.