Синдром Леви

Сон — это маленькая смерть.

Когда Леви приходит домой и замечает замотавшуюся в плед фигуру на диване, все, что он может сделать — это выдавить растерянное и расстроенное «нет». — Э-э-эрвин, — тянет он, все еще не теряя смутной и наивной надежды на то, что тот просто устал после работы и лег прикорнуть на часок. — Встава-а-ай, — он трясет спящего за плечо, но тот, конечно же, не реагирует. Леви садится на пол и вздыхает. Глупо на что-то надеяться. Когда Эрвин спит, он всегда ложится на диване. Потому что Леви ненавидит грязное постельное белье и лишать его возможности застелить свежее, по мнению Эрвина, просто бесчеловечно. Ну, как котенка замучить. Леви сидит, думая над своей тяжелой жизнью минут пять или десять, прежде чем в конце концов собраться с силами, встать, найти на полке книжного шкафчика красный маркер и крестом зачеркнуть сегодняшний день на настенном календаре. Красных отметок на том не было уже довольно давно — четыре с половиной месяца, и Леви в какой-то мере уверовал, что больше их и не будет. Это самая большая его мечта — выбросить наконец-то этот красный маркер, никогда не покупать новый. И календарь тоже снять к такой-то матери. Но, все, что он может сейчас — это, для начала, взять себя в руки. В конце концов ничего действительно страшного не произошло. И не произойдет. Не в эти полторы недели. Леви готовит ужин — на двоих, вторую порцию перекладывает в контейнер и прячет в холодильник. Моет посуду, ставит на стол бутылку воды. Роется в шкафу, выбирая подходящую одежду, уносит её в ванную, складывает все на полку рядом с полотенцами. Настраивает температуру в душе — сорок градусов по Цельсию, хотя сам он обычно предпочитает воду погорячее, но это опасно. За работой вечер проходит незаметно. Темнеет рано. Леви тушит свет, забирается в холодную кровать и несколько часов проводит в созерцании потолка. Сон ожидаемо не идет, внутри него все клокочет от негодования и какой-то необоснованной обиды на весь мир. Перебравшись в кресло возле телевизора, он отключается примерно в полчетвертого утра.

***

Телефон звонит около одиннадцати. Абонент «Эрвин работа» не успевает задать вопрос, Леви и так знает, что тот хочет знать. — Эрвин спит. — А… а… Понятно, спасибо. Сотрудники Эрвина такие понятливые и понимающие, что аж тошно. Утром контейнер с едой был не тронут, одежда в ванной тоже. Леви добавил на полку холодильника второй, с завтраком (яичница, овсянка, салат) и, проверив все ли выключено из того, что должно быть выключено, ушел на работу. До шести вечера Леви кромсает видео и аудиодорожки. Молодежь — недавно на работе — находит в теме политических разборок что-то дико смешное, и Леви слушает их смех в наушниках. Маркер в начале, маркер в конце, удалить, убрать разрыв. Журналист сидит в углу и делает вид, что его тут нет. Это правило, введенное самим Леви: молчи, пока не спросили, и все будет хорошо. Уже хорошо, что видео нигде не трясет, хоть и снято в жуткой давке — в этом Ханджи (человек-стабилизатор) просто-таки гений. Крупный план, средний план, дальний план. Опять крупный, снова дальний. Интервью. Леви заглядывает в шпаргалку — у человека с видео дурацкое имя. Его предшественник оставил ему коллекцию разнообразных плашек, сдобренных вместо стандартного «Имя ФАМИЛИЯ» обозначениями вроде «Хер С ГОРЫ». Может, это была месть работодателям, может, что-то еще, но изменений с тех пор они не претерпели. Леви меняет «Какой-то МУДАК» на «Найл ДОУК». Они с Эрвином никогда не смотрят новости. Леви знает, как их делают, и может пересказать все, что могло бы Эрвина заинтересовать. Контейнеры на столе пусты, одежда в ванной другая и валяется на полу рядом с мокрым полотенцем. Эрвин спит. Леви заталкивает в стиральную машинку одежду, потом, подумав, забрасывает ее в корзину для грязного белья. Он освобождает от наволочек подушки, ворча себе под нос, стягивает простынь с матраса. Машинка начинает шуметь, набирая воду, темно-синее постельное белье становится еще темнее, намокая. Все по кругу. Найти одежду, приготовить ужин. Застелить свежее постельное белье, расправить складки на местах сгибов. По телевизору показывают какое-то французское кино. На смотровой площадке Эйфелевой башни красавец-актер становится на одно колено перед красавицей-актрисой и говорит «Я люблю тебя!». У актера голос Эрвина и фраза эта звучит совершенно не так, как должна звучать. Уж Леви-то знает это точно.

***

Эрвин спит настолько глубоко, насколько это вообще возможно. Его не разбудит ни шум, ни свет, ни землетрясение. Он почти не реагирует на внешние раздражители и, наверное, не видит снов. Это одно из различий между сном и сном. Когда Эрвин просто спит — он, как и все обычные люди, выглядит довольно глупо — хмурится, может храпеть, если ляжет неудачно. Когда он спит на диване, в него можно влюбиться, как в какого-нибудь актера, которого, перед тем как снять «спящим», долго гримировали. Леви не знает, чем это объяснить, но такого расслабленного лица, отсутствующего выражения и общей отрешенности от внешнего вида не добиться никаким гримом. Эрвин похож на мраморную статую. Или на только умершего. Леви боится, что однажды он не проснется. Болезнь Эрвина называется синдром спящей красавицы или же, если по-научному, синдром Клейне-Левина. Эрвин шутит, что у него синдром Леви, и он просто досыпает за него все те часы, которые не проспал сам Леви. Страдающий последние десять лет от бессонницы Аккерман обычно награждает его за такие слова слабым тычком.

***

В восемнадцать лет Леви кажется, что он не человек, а робот. Ну, не может человек столько часов в день проводить на ногах. Он успевает учиться, помогать первокурсникам (не бесплатно) и реанимировать компьютеры то тут, то там, получая и за это, может, не очень большие, но ощутимые деньги — как раз хватает на то, чтобы не напрягать родственников и не жить впроголодь. Порой, когда ему особенно везет с подработкой, можно даже немного пошиковать, купив какого-нибудь дорогого и крепкого чая или к чаю. Компьютеры попадаются разные. Одни с системой, почти убитой вирусами, другие с какими-то другими заскоками. Этот вот в упор не желает видеть проектор и, пока Леви пытается его переубедить, преподаватель рассказывает об истории древнего Рима, чувствуя себя неуютно без привычных слайдов. Впрочем, рассказывает он и без них неплохо, студенты шуршат книжками и тетрадями, что-то записывая, можно сказать, что им даже интересно. Пара заканчивается, и преподавателю приходится почти кричать о том, чтобы к следующему занятию студенты не забыли дописать рефераты. Сквозь шум собирающихся его слышно плохо. Зачем актерам история Древнего Мира, Леви не знает. — Он дышит? — спрашивает историк, обращаясь к Аккерману, выдавливает улыбку, словно не уверен в своей шутке. — Ну как… дышит. Не беспокойтесь, к концу перерыва закончу. — Тогда… отпустите меня на обед? — Да, конечно, идите, — кивает Леви. Аудитория пустеет, точнее, ему сначала так кажется. Потом Леви замечает человека почти на самой «галерке», который спит, спрятав лицо в сложенных руках. — Пара закончилась, обед проспишь! — кричит он ему, но эффекта никакого. Леви поднимает с пола спутанные провода от проектора, укладывает их на стол и поднимается по ступенькам вверх, чтобы потрясти спящего за плечо. — Эй, — он штрыкает в студента тупой стороной карандаша. — Просыпайся, мать твою. С одной стороны Леви должно быть пофиг, но с другой он не может кому-то позволить спать настолько беззаботно. Он сильно дергает стул и спящий валится на пол.

***

Леви приходит в больницу в субботу, потом в понедельник и еще раз в четверг. Медсестра с лицом молодой матери Терезы спрашивает, не родственник ли он мистеру Смиту, а получив отрицательный ответ, тянет «А-а-а, друг» и больше не задает вопросов. Леви не знает, зачем сидит под дверью, зачем ему все это, в конце концов мистер Смит ему даже не знаком. Леви вспоминает книжку, в которой люди, спасавшие главного героя от смерти, чувствовали впредь ответственность за него. Правда, главный герой был обманщиком, а человек за стеной спал уже почти полторы недели, но не важно. Это не летаргия, не кома, не влияние наркотиков. — Синдром Клейне-Левина, — говорит врач кому-то, и успевший глубоко погрузиться в свои мысли Леви дергается, словно его окликнули.

***

В среду к зданию канала, сверкая мигалками, приезжает скорая и уезжает через двадцать минут с уже выключенными. В большом зале на первом этаже, где работают журналисты, висит мрачная тишина. Люди, рассказывающие об авариях и убийствах со спокойными лицами, бегающие под пулями с камерой в руках, чтобы рассказать о боевых действиях, оказываются выбиты из колеи одной — единственной внезапной, но совершенно не кровавой смертью. Лицо Имир, до того как его скрыла простыня, было до удивления спокойным и умиротворенным. — Боже, такая молодая, — выдавливает Саша, глотая слезы. — И так… внезапно. Она еле сдерживается, чтобы не зарыдать во весь голос. — Не внезапно. Криста, глава отдела, спокойней всего, как натянутая до предела струна, которая лопнет от малейшего движения, но которой еще не коснулись. Её идеальный макияж еще не испортила ни единая слеза, но слишком прямая спина и сжатые губы не дают сомневаться в её состоянии. — Она знала. Журналисты, операторы, монтажеры и прочие молчат. — Ей дали тринадцать лет жизни и она прожила их. Жила до последнего дня. Занималась любимой работой среди людей, которые ей были по душе. Она знала, что… Криста судорожно выдыхает. — Она знала, что умрет. Говорила, что все предрешено. Что каждый, кому предписано умереть, умрет, как бы он ни пытался убежать от этого. Что все предрешено и… если в тебе есть часовая бомба с подобным механизмом, ничего с ней сделать нельзя. Йегер роняет папку с фотографиями со стола и Арлерт бросается ему помогать их собирать. Криста в своем горе похожа на скорбящую королеву. — Если бы можно было… если бы было можно разменять смерть. Не знаю как. Простите… Леви делает шаг в сторону, выпуская её из зала.

***

Эрвин «бодрствует». Он стоит возле дивана, опустив голову, и, глядя перед собой полуоткрытыми глазами, немного раскачивается из стороны в сторону, словно не знает, что ему дальше делать. Леви доводит его до дивана, взбивает ему подушку, укладывает его и укрывает пледом. — Спи. Высыпайся. — Леви? — бормочет Эрвин. — Да, это я. Все хорошо. Леви кладет голову ему куда-то в районе коленей поверх пледа. Они сошлись тогда, много лет назад, как-то быстро и естественно, словно так и надо. Эрвину девятнадцать, Леви восемнадцать, и приглашение на чай и торт в знак благодарности перерастает сперва во взаимный интерес и долгие разговоры обо всем на свете, а после и в отношения. — Ты же не оставил меня помирать в аудитории от голода и холода, — смеется Эрвин. Быт, разрушающий треть молодых семей, наоборот, сплачивает их. Леви любит убираться, Эрвин восхитительно готовит. Леви собирает разбросанные распечатки, Эрвин чистит картошку и запекает рулет с курицей. Теперь Леви знает о его болезни все, особенно то, что Смит буквально вскочил в последний вагон — у людей старше девятнадцати не зафиксировано еще ни одного первого приступа внезапного сна. Зато у людей старше сорока довольно часто наблюдаются необъяснимые ремиссии. Сперва ему, конечно, не особо верится, что они будут вместе в таком возрасте, но с каждым годом кажется, что так и будет. Иногда у Эрвина случаются галлюцинации. — Откуда у тебя эти шрамы? — спрашивает он Леви. — Какие? — Вот, — он ведет пальцем под ключицами. — И вот тут. И на ногах. Эрвин берет себе привычку фотографировать то, что он видит необычное, чтобы удостовериться, что чего-то действительно нет, и на карте памяти телефона копятся самые обычные, на первый взгляд, снимки. Леви знает, что лечения нет, а уменьшить симптомы можно препаратами на базе амфетамина. Вместо этого они с Эрвином придумывают, как сделать течение приступов наиболее удобным, налаживают быт и прочие моменты вроде того, что, устраиваясь на работу в студию дубляжа, Эрвин пишет в резюме, что в случае приближения нового периода неконтролируемого сна не будет выходить на работу во избежание несчастных случаев и тому подобных вещей. Первый работодатель отказывает ему, второй соглашается, и импозантные мужчины в иностранных фильмах на большом экране начинают говорить голосом Эрвина Смита. Несмотря на то, что один раз Леви пришлось отмечать Рождество и свой день рождения в своеобразном одиночестве, он может смириться с этим. На то, что это не самая большая проблема из всех возможных. И что может… Может, Эрвин действительно спит и за него.