Мятое

      Мужики не плачут.       Микки думает об этом каждый день – на протяжении уже скольких? четырёх месяцев? – и каждый день поверить в это всё сложнее. И на фотографию Йена на зеркале в ванной смотреть всё тяжелее: эта его полуулыбка кажется всё более издевательской. Всё больше напоминает ту, которой он улыбался в последний раз, когда они виделись.       В последний раз.       Микки ни к кому не привязывается. И к Йену не собирался – и не имеет ни малейшего понятия, как это произошло, в какой момент всё пошло по пизде. Он помнит, как на его вопрос, чем же Йена привлёк престарелый виагроид, тот ответил: «Он не боится меня целовать». Вроде до этого он сказал что-то ещё, но в память врезалась именно эта фраза. Произнесённая ровно, спокойно, без эмоций и вызова. Это смирение зацепило больше всего. Микки прекрасно знал, что Йен не святой – кому, как не ему, судить об этом, – но тогда впервые подумал, что может быть неправ. А если уже те слова его зацепили, значит, всё началось ещё раньше?       Микки отмахивается от мыслей: это давно не интересно. Какой смысл ковыряться в прошлом, если сейчас ничего не меняется. Йен пропал, не связывается даже с семьёй. С чего ему вдруг волноваться о Микки.       Он садится на кровати и берёт сигареты. Собирается уже закурить, но оборачивается через плечо на жену и уходит в ванную. Запирает дверь, в стопке журналов откапывает нужный, достаёт фотографию Йена и цепляет на зеркало. Кривая ухмылка тонет в сизом дыму, и Микки устраивается на бортике ванны.       Сигаретный дым высушивает изнутри.       Горло дёргает сухим спазмом, и Микки затягивается глубже и задерживает дыхание. Так проще. Так не надо ни о чём думать. Ни о том, что от Йена ни звука, ни о беременной русской проститутке в постели, ни о дешёвом кольце на пальце. На свадьбе он убеждал, что это самое кольцо ничего не изменит, но убеждал настолько паршиво, что не поверил себе сам.       У сигареты начинает тлеть фильтр. Микки, чертыхнувшись, выбрасывает его в унитаз и тут же прикуривает вторую. Есть разница, две сигареты на одного или одна на двоих.       Микки становится тем, кого всегда высмеивал.       Микки узнаёт мысли, за которые всегда встряхивал Йена.       Микки ненавидит эту ванильную херь, ненавидит себя, ненавидит Галлагера и стискивает зубы, чтобы не заорать.       Память свою он тоже ненавидит, потому что разочарование в лице Йена – это не то, что хочется вспоминать, а он замусолил это воспоминание до дыр. И каждый раз, когда оно снова всплывает в голове, Микки чувствует себя как обдолбавшийся торчок, потому что так ему и надо. Он всегда делал вид, что из них двоих он главный, а что теперь? Сидит на грязной ванне, смотрит на мятую фотографию и думает, что съебаться из этой дыры было самым правильным решением Йена. Он заслужил – после всего уж точно.       Пепел падает на штаны. Микки смахивает его на пол, выбрасывает и вторую сигарету и съезжает на пол. Запрокидывает голову, чтобы видеть фотографию. Снизу лицо Йена выглядит точно так же, как когда он говорил, что пришёл не к Микки.       — Армия? Молодец. Только ты вроде как не подходишь по возрасту?       — Я придумал, как это обойти.       Он придумал... Что?       — И надолго? – неверяще спрашивает Микки.       — Четыре года. Минимум.       Банка пива грозит выскользнуть из почему-то задрожавшей руки, и Микки ставит её обратно на тумбочку. Оборачивается на Йена, который привалился плечом к дверному косяку и смотрит так, будто умер внутри. Сдался, смирился, принял решение Микки. Только ведь на самом деле он ничего не решал. И впервые понимает: он не сможет больше делать вид, что между ними только сумасшедший трах. Но ярость мешает признать это вслух, и вслед за ударом кувалдой по затылку он спрашивает:       — И ты надеешься, что я скажу тебе не уходить? Что я побегу за тобой?       Он перестаёт понимать, что происходит. Йен вроде бы удивляется этой фразе, на каких-то полсекунды в его лице мелькает знакомая тень, но давить авторитетом он больше не собирается.       — Я пришёл не к тебе.       Микки ломается, когда слышит сорвавшийся голос. Ломается, как тот старый недострой, который снесли на прошлой неделе: подорвали фундамент, и десять этажей осели в облако пыли. Вдруг понимает, что это не бред, что Йен правда пришёл не за тем, чтобы его отговорили. Он решил. Как всегда, не спросив.       — Не надо... – почти шёпотом просит Микки в спину.       Йен останавливается. Микки на секунду душит надежда, но потом он оборачивается – и в его лице по-прежнему ничего. Когда отец выколачивал душу, было не так больно.       — Не надо что?       Микки не может заставить себя поверить, что это происходит в реальности. Что он всё просрал, потому что такой долбоёб. Себя не жаль. Жаль Галлагера – угораздило же.       — Просто... – снова пытается начать Микки и хочет сказать что-то ещё, а слова не идут. Застряли в глотке и мешают дышать.       И вот тогда Йен улыбнулся. Той самой улыбкой, которую Микки и вспоминает сейчас чаще всего. Не разговор, не осознание того, что Мэнди, видимо, давно в курсе, – вымученную улыбку. Такую же вымученную, как эта на мятой фотографии.       У Микки душа такая же мятая.       Хотя в день свадьбы казалось, что и души-то никакой нет: Галлагер вытрахал к чертям собачьим. Он тогда вдалбливался в него так, что Микки закусывал кулак, лишь бы молчать – особенно когда услышал, как сбивается в сипы частое дыхание сзади.       Десять алых кровоподтёков – пять на одном боку, пять на плече у шеи – больше недели после исчезновения Йена доказывали Микки, что ему это не приснилось.       Он трёт шею и поднимается с пола. Опирается на раковину и внимательно разглядывает фотографию, запоминая. Черты давно врезались в память, но Микки всё равно боится, что однажды забудет.       «Четыре года. Минимум», – как приговор судьи. Два раза молотком по темени.       Не смей пропадать, Галлагер. Просто... не смей.       Есть разговор.