Когда умирают боги

Ацуши узнал его тотчас же, как увидел — Акутагаву Рюноске, одного из богов, идущих путем смерти. Еще бы, ведь они с Ацуши сталкивались уже не один раз. Сперва как враги, после — как вынужденные партнеры. Однажды они спасли целый город, совершили никому, в сущности, неизвестный, кроме других божеств, подвиг, чуть не положив на то свои жизни. Лишь позже Ацуши узнал: спасали тогда они не людей, а себя. Но никто не решился сразу же в этом признаться. В том, что сила богов конечна, ограничена, что среди них не так много по-настоящему способных вести бой. Способности их были нужны миру, безусловно. Такие боги, как они с Акутагавой, были незаменимы, вот бы только еще не существовало никаких фракций, и не приходилось враждовать со своими собратьями! Так, постоянно шутящий бог печали Дазай-сан когда-то был с теми, с кем теперь находился Рюноске — с теми, кто считался темнотой, мраком. Но затем судьба повернулась так, что он присоединился к Фукудзаве-сану, богу кошек, к сестре и брату Танидзаки, богам любви, к Йосано-сан, покровительнице лекарей, к Рампо, дающему благословения мудрецам с острым умом, решающим загадки. Ацуши нравились они все, и ему, не познавшему даже, как у него самого проявились силы, превосходящие человеческие, они показались друзьями. И по наивности он не предполагал, что богов чего-то может быть не по одному — по двое, по трое! А адептов, дающих силы молениями, на самом деле ничтожно мало. И чем дальше — тем все меньше остается на свете верующих. В мире, раздираемом на части амбициозными и древними богами, страдало все живое. И Ацуши сам тоже страдал, не понимая, куда ему примкнуть, куда прибиться, кого и что уважать. Он держался тех, кто, по его мнению, не нес особенного зла. Не крал силы у людей, пожирая их, угнетая, сводя с ума. Вынуждая силой или суевериями верить в себя, выводя реки из берегов, вырывая куски земли, вздымая морские волны, проливая затяжные дожди, напуская мор. То были легкие пути. Много сложнее быть добрым, милосердным богом. Тем, кто заботится о своих последователях. Ацуши спасал людей потому, что питал к ним своеобразную жалость, уважал их право на жизнь. Он смутно, но помнил, как сам еще был человеком, несчастным, обездоленным сиротой. Он мог воскресить в памяти даже тяжесть избивающих его рук, ног, жжение розги и металлического прута для печных углей, прижигающих кожу. Мог, но совсем не стремился к этому. Ведь воспоминания эти помешали бы сопереживать смертным. И тогда — он стал бы таким, как Акутагава Рюноске. — Акутагава — самый опасный, — упредил Ацуши Куникида Доппо, бог книг. — Он совершенно не знает жалости. Он так давно забыл о ней, что и сложно вспомнить — когда. Бог драконов, пожирающий людей, как и его чудовища. Так он стал тем, что есть, Ацуши. Берегись его. С той поры даже одно время года не пришло дважды — смешной срок для тех, кем они являются, — а Ацуши, глядя на Акутагаву, хотелось лишь беречь его. Его, чью грудь долго раздирал кашель, так, что приходилось несколько раз отплеваться от крови. Ацуши видел, как чистый поток размывает ее, превращая во что-то диковинно прекрасное, сродни цветам. То была подгнившая кровь больного, но Ацуши от ее запаха захотелось есть. Он вообще был тут в засаде всего лишь. Да, в последнее время он охотился как тигр и караулил на старой иве водопойных косуль. Но, завидя Акутагаву, а следом и его неспешное раздевание для омовения, Ацуши не стал себя обнаруживать. Отказать себе в удовольствии посмотреть на чужое тело было попросту невозможно. Он питал к Акутагаве странное влечение. Ацуши нравилась его красота, и сердце, как ни нелепо было этого признавать, стремилось к нему. И узнал Ацуши Акутагаву по запаху сразу же, такому приятному для зверя запаху прели и крови, сладковатому по особому аромату смерти. Ноздри задрожали, мелко пульсировали они и когда Ацуши смотрел на обнаженную кожу, на хрупкое, почти девичье сложение. Тогда-то он затаил дыхание, стремясь побороть желание спрыгнуть вниз на Акутагаву, ощупать его руками, жадно, быстро провести растопыренными пальцами по его телу, извлечь на берег, чтобы… Нет, это было неправильно, когда тот слаб. Но почему, почему он ослаб? Разве кто-то давал Ацуши ответ на вопрос — почему умирают боги? Ведь Акутагава отбирает у людей силы! Что же он себе не набрал? Почему же он… умирает? Да, запах смерти от него с последней их встречи стал будто многим ярче, отчетливее. И возбуждение схлынуло с Ацуши, уступая место тревоге. Тощие плечи, покрытые каплями, совсем узенькую талию, небольшие ягодицы — все это хотелось теперь укрыть, обещая этим прикосновением защиту. Нет, никто никогда почему-то не был с Ацуши откровенен. Либо из своих интересов, либо преследуя цели. Никто из так называемых друзей, как оказалось позднее, не спешил делиться правдой с ничего не ведающем о тех, кем стал, собратом. Кроме Акутагавы. То произошло при странных обстоятельствах, смутных, Ацуши до сих пор никак не мог вспомнить всех деталей. Но помнил, как странно было слушать слова, когда чужая нога стоит на твоем ухе, а второе прижато к земле — они доходили до слуха, точно журчание воды: — Кто-то начал почитать белого тигра, вот и появился ты, — сказал ему тогда Акутагава. — Но знай, такое не навсегда. Однажды тигры могут исчезнуть, мальчишка. Знаешь, как это страшно, остаться ни с чем? — Разве это так важно? Всегда можно сожрать человека, — пролепетал Ацуши, пытаясь выглядеть авторитетно. А внутри у него становилось зябко от мыслей, что, только став богом и не сумев толком понять себя, он в бледном свете луны сам терзал людишек в запрятанных между густыми лесами деревеньках. — Всегда? — Рюноске смотрел на него, сведя брови, и его пристальный взгляд красноречиво говорил Ацуши о том, что он — идиот. — Ну попробуй. Не стану отрицать, человечина — это вкусно. Акутагава облизнул губы. Медленно, совсем без эмоций. А Ацуши завороженно смотрел на плавное движение розового, блестящего от слюны языка, и внизу его живота что-то приятно-приятно пульсировало. Такое теплое, такое непривычное. — Ну, людей убивать приятно, — подтвердил Акутагава, и Ацуши словно водой окатили. Нога на его голове шевельнулась, не неся боли, и, несмотря на всю унизительность позы, то было больше похоже на ласку. — А богов, еще приятнее. Когда мы впервые сцепились, я думал, ты сожрешь меня. Но я тебе мало что дам. А вот ты… ты полон полезных сил. Не в курсе, что они — дорого стоят? Такой популярный ныне божок, глупый мальчишка. Однажды сожрут самого тебя. Тогда начнешь понимать! Акутагава смотрел свысока, и слова его ранили, но Ацуши уже в ту минуту осознавал, что среди нет ни одного лживого. Сложно было тогда прочитать в них дружелюбие, но теперь Ацуши стало казаться, что оно было запрятано в них. Чем иначе назвать откровение, призванное раскрыть глаза? Теперь же свысока смотрел Ацуши. Точнее, с высоты. Смотрел, как Акутагава нагибается вперед, на его приподнятые ягодицы. И не смог ничего сделать с тем, что слюна переполнила пасть. И капнула, словно сок с плакучей ивы, рядом с Акутагавой, на чьем исхудавшем, но все еще таком аппетитном теле тени от длинных ивовых листьев сплетались будто татуировки. Ацуши хотел его, да. Хотел и не понимал — каким же образом. Голод до ласк, до обладания кем-то был еще вовсе неведом Ацуши. И уже тогда, не сводя глаз с замершего над ним Акутагавы, Ацуши не знал, что именно заставляет его не отводить взгляда. Теперь-то он осознал. Как и то, что Акутагава болен. И что же делать теперь? С тем, кто не друг еще вовсе, но уже и не враг. С тем, кто может помощи и не принять. С тем, кто в самом-то деле много более чуткий, чем то могло показаться таким, как Куникида-сан, при всем к нему уважении. Ацуши видел однажды, как Акутагава в засуху поливал поникший росток мандаринного дерева из темной керамической фляги. Дерево раскинулось у могильного камня, видимо, проросло из косточки принесенных туда плодов. — Терпеть не могу мандарины, — чуть ворчливо вздыхал самому себе Акутагава, но питал растение водой. Все вокруг было раскаленным, жаждущим дождя. А его боги отлынивали, все куда-то девались. Может быть, враждовали с кем-то, может, просто развлекались. Ацуши как раз искал кого-то из них. Пить хотелось и ему самому, мучительно просто. А фляги он захватить не догадался. — Зачем поливаешь тогда? — спросил Ацуши на не предназначавшийся ему вопрос. Скорее — просто машинально. Акутагава же покраснел почему-то, и румянец двумя округлыми точками вспыхнул на его скулах, будто к ним одновременно прижали две смоченные в яркой краске широкие кисточки. — Не твое дело. Вали давай! На замшелом камне еще читалось полустертое имя «Гин». Потерявший по всеобщему мнению всякие добрые чувства Акутагава ухаживал за могилой. Кто же тут? Его друг? Его соратник? Последователь какой-нибудь? Гадая, Ацуши не спешил убираться. И тогда Акутагава нехотя ответил: — Зато она любила их, мальчик-тигр. Ацуши эти слова царапнули по сердцу когтями, впились в него болью. Да, имя-то могло быть и женским, и мужским. Такое уж это имя. Подходящее обоим полам. Ацуши перечитал его, полустертое, видно, что древнее. Значит, Акутагава давно помнит усопшую. С постоянством посещает. Возможно, что-то чувствует к ней! Он, кто обязан быть холодным, злым. И… не любить никого! Если уже не самого Ацуши, пусть бы не… Ревность тоже была Ацуши покуда неведома. Но погорчело во рту, и мертвая девушка под камнем стала Ацуши неприятна ровно на миг, пока Акутагава не произнес: — Сестрица. И Ацуши сразу вдруг полегчало. Тем более что Акутагава все-таки дал и ему воды. Прямо после того, как сделал сам глоток. Ацуши очертил языком горлышко, словно пытался ощутить на нем чужой вкус, увлекся, а когда поднял глаза, заметил, что Акутагава прикрывает лицо ладонью. Словно от смущения. И тут же зашелся кашлем, слабым, как показалось Ацуши — нарочным, чтобы скрыть волнение. Но тогда он уже видно был болен. И бежал от Ацуши, так торопливо, словно и сам испытывал что-то в его присутствии. Словно стыдился того, что теперь известен его секрет: многие-многие годы он верно и тщательно хранил память о том, что тоже однажды начал жизнь человеком. Интересно — когда это было? Когда драконы, гордые и опасные, бороздили небеса, словно птицы сейчас? Или когда стали уже редкостью, почти легендой, тогда-то Акутагава сделался их богом? Обозленных на людей, опасных, гневных, ведущих войны за выживание вида? Драконы забирали все золото, что попадалось на их пути, любили его, горячо и страстно, ведь в затерянных, оставленных ими пещерах находили потом целые склады. А вот всеми украшениями Акутагавы были кудри, красивые, правильные черты, да простой плащ темного цвета. Присыпанные, словно мукой, пылью дорог. Но сокровища у него имелись, если вдуматься. Среди всех отрицательных качеств, что видели другие, Ацуши рассмотрел другие, столь редкие в странном и лживом мире его бытия: честность, преданность, видимо, способность крепко привязываться. О, Ацуши многое бы отдал, чтобы Акутагава обратил последнее на него! Хотя отдавать-то взамен особенно было нечего, кроме самого себя. Ацуши был не таким уж и богатым богом, скорее как бог котов, а не бог денег, которого они вместе с Акутагавой в итоге побороли. Но себя бы он отдал Акутагаве, чьи тонкие пальцы смотрелись такими нежными. Ацуши бы умер от наслаждения, пройдись они по его меху. Коснись язык Акутагавы его рта, обхвати его губы член Ацуши как горлышко фляги… тогда точно бы умер! От наслаждения. Почему же Ацуши такой робкий? Не попробовал поцеловать в тот раз, ведь мертвая сестрица не могла бы возразить против такого кощунства в своем присутствии. И теперь, промедляя в засаде, Ацуши вновь все еще отдален от находящегося рядом Акутагавы. Когда тот — заболевший, нуждающийся в ком-то. Такой тонкий, такой красивый! Можно выслеживать его по запаху, это да, но толку-то, если станет ему потом хуже. Вдруг боги лекарей, лекарств, исцеления останутся в данном случае трагически бессильны. Трудно было расстаться с ним тогда, на могиле, а как же будет теперь? — Спускайся вниз, тигр, — Акутагава выпрямился, развернулся и посмотрел прямо на Ацуши. А потом вдруг слабо улыбнулся и добавил: — Надеюсь, это была слюна. А не… Ацуши видел его стоящие торчком соски, неожиданно крупные, сильно выдающиеся вперед, красноречивую тень возбужденного члена меж чуть разведенных бедер. Изящных, более удлиненных, чем у самого Ацуши. Видел через кристально прозрачный поток, как к ногтю большого пальца на ноге Акутагавы подплыла рыбка и глуповато клюнулась в кожу. И быстро понял, что более чуткий к чужому вниманию Акутагава сразу заметил его в ветвях. И меж тем давал на себя смотреть. И не просто, а с вожделением. И теперь продемонстрировал, что, невзирая на кашель, сам испытывает нечто подобное. Может ли статься, что Акутагава решился на первый шаг? Сам отыскал Ацуши в лесу. В нынешнем его ожидании развязки встречи враждебности совершенно не ощущалось. Устав ощущать себя жалким и нерешительным, утомившись от самокопаний, Ацуши спрыгнул вниз, поднимая обильные брызги. Неловко обернулся в человека перед Акутагавой, сидя на четвереньках. Встряхнул головой, чуть потянулся, немного стесняясь своего возбуждения. — Слюна, — хрипло сказал он, направляя взгляд прямо в чужие глаза. — Неужели я тебе так понравился? — их лица поравнялись, но Акутагава был самую чуточку выше, и Ацуши хотелось почему-то нагнуть его к себе. — Кажусь вкусным? Кожа вся непривычно горела, и холодный поток, достающий чуть выше колена, вовсе не остужал. Акутагава ждал, и Ацуши решил проигнорировать скромность, отвечать с честностью, следуя в том примеру Акутагавы: — Больше, чем ты думаешь. Он сам попробовал улыбнуться и чуть качнул бедрами вперед, демонстрируя теперь уже без стыдливости, насколько красноречиво тело реагирует на собеседника. Новая капля истекшей из возбужденного члена смазки проронилась в воду. — Ну, если ты еще девственник, жалкий мальчишка, могу помочь тебе перестать быть таковым, пока не сдох. Пока не сдох я, — уточнил Акутагава и улыбнулся чуточку шире. Но при этом совершенно не естественно. Ведь смотрящий прямо ему в глаза Ацуши прекрасно видел — не было во взгляде Акутагавы никакой шутки. Ацуши почувствовал, как щеки его больно щиплет прилившая кровь. Да, он хотел, он хотел бы! Но — помочь сам и не слышать о смерти. Не знать угнетающего ужаса и при том одновременно знать желание, что заставляет подбираться яички. Почему? Почему Акутагава сейчас произнес подобное? Ради издевки, либо правда готов, чтобы они… Правда считая, что не избегнет смерти? Только лишь от того, что на свете почти не стало драконов? Быть не может. Скорее всего, умри последний, Акутагава бы просто исчез! А если последний умирает сейчас, и Акутагава чувствует это? Почему тогда не помогает ему вместо того, чтобы тут демонстрировать себя Ацуши? Почему не помогает себе, пожирая людей? Так что же с этим? Люди своим мясом ничего не дадут? Их плоть бесполезна? Лишь только эмоции способны на что-то? Так почему Акутагава не сделал что-то, чтобы вызвать их? Может, не смог уже. Или просто не видел смысла продолжать борьбы? Либо… он не хотел вызывать жалость? Ацуши было жаль, что раньше он тяготился проблемами людей, когда у него были и свои. Например, давно узнать Акутагаву ближе. Давно уже признать, насколько тот нужен ему. — Девственник, — вдруг легко признал он, делая шаг навстречу, — так что можешь обучить меня по своему вкусу. Ацуши действительно был готов уже абсолютно на все. На то, что его оттолкнут, обратив все в шутку, что ему саркастично ответят, что скинут с себя его руки. Тогда он решил, он просто наложит их на Акутагаву снова. Крепко сомкнет их на удивительно тонкой талии, поместившейся меж двумя совсем немного разведенными ладонями. Но ничего такого не случилось, хотя Акутагава вздрогнул, выдавая, что ничуть не привычен к посторонним прикосновениям. — Научить не могу, — вдруг совсем тихо сказал он, — только помочь. Взаимная услуга. Не хочу так и не узнать, как же это… Ну, когда… Он вздохнул и растерянно замолчал, опустив взгляд. У Ацуши сердце теперь застучало в висках. А в груди вновь что-то сжалось. И зачесались глаза, так хотелось заплакать. Почему — он не знал. Как и то, почему вдруг подхватил Акутагаву на руки, прижал к себе, крепко-крепко, и решительно понес его вперед, прочь из воды, температурой своей не полезной больному. Акутагава ткнулся ему в шею и смущенно и часто дышал. Позволил вынести себя на бережок, осторожно поставить на траву, набросить себе на плечи плащ. — И ты правда так болен? — встревоженно поинтересовался Ацуши, словно перестав замечать, что при каждом движении налитый, побаливающий от качков в воздухе член подрагивает, подпрыгивает. — Ну… да. — Акутагава снова посмотрел в глаза. А потом вдруг почти зло спросил: — Что прикрыл? Я такой тощий? Сказал же, что нравится. Видно было, что он понурился, и тогда Ацуши сказал извиняющимся тоном: — Ты же замерз весь. — Мне часто бывает холодно, — пожал плечами Акутагава. — А мне жарко, — выдохнул Ацуши, а потом привлек к себе и неумело прижался ртом ко рту. Губы у Акутагавы сохранили привкус нездоровой крови, но Ацуши на то было все равно. Вкус их показался великолепным, и он с удовольствием собрал его языком. Акутагава попытался отстраниться, но Ацуши удержал его, нехотя оторвался от его рта и сказал: — И не вздумай теперь отступить и бежать. После того, как обещал себя мне. Дай мне самому научиться. Акутагава покорно замер, и тогда Ацуши заметил, что глаза у него расширились, зрачки сузились. Его худое тело показалось Ацуши едва теплым, когда руки осторожно проскользнули под плащ, к исчерченной почти незаметными ниточками шрамов коже. Акутагава совсем не как он, не все заживает без всяких последствий. Но тут Ацуши гордиться нечем. Это только лишь сила и все тут. Сила тех, кого он о ней не просил. Руки скользили по еще влажной коже, стремясь согреть, но она почему-то не сильно теплела. А Акутагава лишь часто дышал, кусал губы, и Ацуши, вспомнив свою мечту, скользнул вниз по его телу, встал на колени. Подхватил член, приятный, словно шелковый, теплый, такой теплый в сравнении с остальным телом. Подышал на головку, несколько раз лизнул ее. Обнял губами. Снова очертил языком, и тогда Акутагава едва не упал на него, согнулся, оперевшись руками о плечи. Ацуши услышал медленный, приглушенный стон, и едва солоноватое, весьма приятное на вкус свидетельство чужого удовольствия толчками излилось ему на язык. Ацуши задвигал рукой по члену Акутагавы, чтобы сделать тому как можно приятнее, и легкое, так доверчиво прильнувшее к Ацуши тело сотрясла крупная дрожь. Ее отголоски прошлись по всему Ацуши, словно ласка, словно череда нежных прикосновений, от них он сам изумленно и сладостно застонал, орошая своим семенем траву. Некоторое время оба затрудненно дышали. Затем Ацуши распрямился, поднимая Акутагаву, поддержал его, снова скользнув руками под плащ, и с радостью убедился, что кожа теперь куда теплее. Акутагава распрямил плечи, оправил волосы. — А ты нежный, — с отчетливым удивлением подметил он, будто ожидая, что все будет иначе. Ацуши закусил губу, словно его вдруг больно ударили. — Не дуйся, — Акутагава вдруг снова слабо улыбнулся ему. — Считается, что те, у кого животное начало, живут как звери. Тебе еще об этом не говорили? Говорили, но не… о нем! Об Акутагаве! Только, если так подумать, и на него иногда смотрели косо, словно ожидая какого-то подвоха. Может, Ацуши так и остался чужим? Его вроде принимали, но всегда, надо признать, с некоторыми недомолвками, словно с опаской. Потому ему более комфортно было в лесу, да и жить, словно зверь. Есть сырое мясо, охотиться, спать в тигриной форме. Что же, Акутагава думал, что и в близости он будет… И все равно согласился? Странный, с таким трудом постижимый Акутагава едва не сводил Ацуши с ума. Хотелось немедленно знать о нем все, и Ацуши попытался начать хоть с чего-то: — А ты как живешь? — спросил он, понимая, что всем существом жаждет это знать. — Последнее время исключительно за твой счет, — невесело усмехнулся Акутагава, что не было ничуть похоже на его прежние улыбки. — Тебе тут храм построили недалеко, прямо за бамбуковой рощей. Мясо таскают и молоко. И соорудили домик! Довольно неплохой. Служителя нет, видно, думают, что тигр его съест. Я живу там с неделю. Но теперь-то придется местечко освободить. — Почему? — от таких новостей Ацуши смутился, чуть отошел, чтобы взять оставленные под кустами вещи, и лица Акутагавы не видел больше. Зато слышал голос, рассказывающий дальше: — Почему? Потому что тут твое место. Хотя я слабо надеялся, что где-то вблизи вправду живут драконы. Но только мне их никогда не найти уже. Акутагава примолк, а Ацуши его слова, как ни странно, затронули очень сильно. Потому что теперь место его — рядом с Акутагавой. И желания тоже, одни на двоих, а, значит, они обречены достичь всего желаемого. Ацуши поспешно натянул штаны и сразу вернулся. Ему хотелось обниматься. Хотелось взлететь. Хотелось рычать от радости. — Мое место? Да разве я бы… Что ты! Не заговаривайся. Мы обязательно найдем их вместе! — он взял Акутагаву за руку, готовый немедля идти, куда только поманит ветер. Но Акутагава покачал головой. — Это… теперь уже слишком тягостно. Я устал, мальчишка-тигр. Мир — грустное место. Но пока я дышу, ты можешь сделать все, что хочешь. Я и сам хочу. — Он дернулся, отстранился. А затем — просто лег на траву и распахнул плащ. Прикрыл глаза. — Потом можешь убить меня. Уверен, твои тебя похвалят. Даже Дазай-сан, хоть он… Акутагава не договорил, замер весь, словно каменное изваяние из самого древнего храма. Да, Ацуши знал, что Дазай-сан учил его, как и самого Ацуши, только вот… Если честно рассудить, там учения было довольно мало, все больше использования в своих каких-то целях. Но вот только он же и свел их с Акутагавой, как партнеров, словно понял, что они идеально подойдут друг другу. Хоть и молчал об этом до последнего. Чего большего можно ожидать от того, кто даже не совсем полноценный бог, да еще и обреченный, в отличие ото всех, жить вечно. Ведь не будет такого дня, чтобы в мире исчезла вся печаль целиком. А Дазай-сан так мечтает о смерти. Мечтает видеть ее края, быть на месте Рюноске. Который так красиво сейчас раскинулся перед Ацуши, и белые цветы качали нежными бутонами над его завитыми волосами и телом, что казалось еще бледнее и тоньше на темном цвете. Которого Ацуши убил бы за одни только подобные предложения, но не мог, ведь все в нем теперь направлено на то, чтобы его спасти. Пусть чертовы драконы исчезают, есть еще в этом мире те, кто управляет творением. Кто способен создать их заново! Ради его Акутагавы. И тогда после они уйдут на самый край мира, куда не достать ни богам, ни людям. Они уйдут туда, ведя за собой питомцев, драконов и тигров, и те станут стражами их дома. Но все это будет потом, чуть после. А пока одному из них нужно набраться сил, немного окрепнуть. Ацуши знал, что для этого делать. Теперь знал. Когда злоба его на то, что Акутагава низкого о нем мнения, отступила. И расстройство от этого — тоже. Только теперь Ацуши начал понимать его, чуть сейчас подогнувшего одну из ног, ждущего с доверием, с самоотдачей. Не потому ли Акутагава попросил Ацуши обо всем, что верил, что тот потом поставит над ним камень и станет навещать могилу? И что считал Ацуши лучше, чем все, кого знал. Вот почему поступил так. Сердце у Ацуши взволнованно билось, но он медлил, обдумывая пришедшую к нему идею. В это время на один из сосков Акутагавы присела бабочка, расправила яркие крылья, и Акутагава, чувствительный, как тоже было не подумать, сменил позу, весь изогнувшись. Ацуши заметил при этом, как крупные мурашки проступили выступили по его коже. Снова мерзнет, дурак. Но это совсем ничего. Ведь Ацуши рядом и согреет. Ацуши прилег к нему, ревниво сгоняя бабочку, ласково провел рукой по груди Акутагавы, по его ребрам, впалому животу, спустился ниже. Огладил бедро. Мягко прихватил губы, потом коснулся своими его щеки. Долго, влажно, тоже ласково. А затем, обращаясь внутрь себя, трансформировал руку в тигриную лапу, выпустил когти и медленно вспорол ими свою шею. Прямо артерию. Он рассчитывал, что даже подобная рана ему не смертельна, пусть даже выльется прочь добрая половина крови. Но, стремительно слабея, он все же властно прижал Акутагаву, еще не сомкнувшего после поцелуя губ, ртом к ране. Тот знал, что делать, догадался все-таки — пил и пил, и Ацуши, слабея все сильнее, ощущал, как судорожно тот глотает. А когда перестал, журчание воды смыло чужие слова, будто Акутагава вновь наступил ногой на голову, прямо на ухо. — Какой ты идиот, — осуждающе говорил Акутагава. — А ты не думал, что я именно того и хотел? Что я — все это затеял нарочно. Ты же сильный бог. Сожрать тебя — самое оно для поправки. Как насчет теплого сердечка? Сердце Ацуши едва билось, но он был не против почему-то, если бы Акутагава вцепился в то зубами, даже не вырвав еще, прямо в груди. В конце концов, если он действительно все время лгал, жизнь навсегда утеряет вкус. Но Ацуши, подобно обычным людям, чье внимание столь драгоценно богам для поддержки, верил в Акутагаву. Пусть и горечь проступила в слюне, и слез в этот раз не было. У грани смерти сомнения и сожаления истерлись в прах. Ацуши распахнул сухие глаза, попытался поймать взгляд Акутагавы и, не в силах сфокусироваться, слабо шепнул: — Все, что есть у меня — твое. И когда Акутагава склонился к нему, Ацуши сумел рассмотреть, что глаза у него встревоженные, даже испуганные, словно страх пронизал его. И тут же почувствовал его мягкие губы на своих, прежде чем темнота обступила его. Он проснулся на ложе, совсем обнаженным, и уже ничего не болело, лишь слабость лилась по телу да губы пересохли. Терзала жажда. Ацуши застонал, подтягивая ноги к животу, попытался сесть, но упал. — Не дури, — сказал ему Акутагава, подхватывая под бок. Вечерние сумерки несли сквозь отворенную дверь изумрудно-солнечный свет, но и при нем Ацуши, прищурившись, разглядел, что кожа у Акутагавы немного порозовела. Пахло травами, деревом и молоком, и совсем нисколько — смертью и кровью. Они в храме тигра, в жилище для тигра, понял Ацуши. И улыбнулся, принимая из чужих рук чуть сладковатое молоко, так своенравно проливающееся на шею и грудь. — Неряха-тигр, — сказали ему на это. — Все бы тебе ругаться… Акутагава. У меня есть имя, — возразил Ацуши, сам с трудом произнося вслух чужое. — Я был дружелюбнее, когда ты… — Акутагава провел по губам Ацуши пальцем, утирая их. — Ацуши, — добавил он так проникновенно, что Ацуши ощутил прилив тепла. Возразить на это было совершенно нечего. Он смущенно замолчал, а Акутагава добавил, что тогда и его следует называть Рюноске. Тогда-то Ацуши отставил из его рук миску, притянул к себе, приобнял. — Нельзя быть таким доверчивым, — наставительно прибавил Рюноске. Его Рюноске, что позволил теперь себя так звать! Что принес его сюда, позаботился о нем! А теперь вот что-то еще наговаривает на себя в духе, что не нужно было вверяться ему! Да Ацуши и мгновения не таил мыслей, что Рюноске не достоин доверия. Либо что такой разборчивый, как он, способен платить собой. Даже ради жизни. Долгой и счастливой, как теперь представлялось Ацуши. Они будут делить узковатое ложе, так будет всякий раз, когда чернильные сумерки будут касаться леса. Так будет до тех пор, пока они не решат пойти вперед, чтобы обрести уж постоянный дом. От мыслей о сладких ночах, наполненных ласками, Ацуши сразу повеселел. — Я всецело верю только тебе, — ответил он, стараясь сделать голос тоже как можно более проникновенным. — Не зря я говорю, что ты дурак, — отозвался Рюноске, но совершенно беззлобно. Напротив, в его голосе отчетливо слышалось удовольствие. — Еще бы, — согласился Ацуши, сплетая их пальцы. — Если бы был чуть умнее, то давно бы обнял тебя. Рюноске пробурчал, что убил бы его тогда. А Ацуши не стал говорить, что сил на то бы не достало. Это могло оскорбить. Да и что с того, что Рюноске просто честно высказывает мысли. Можно на них обижаться, а можно просто пользоваться его податливостью, пока ворчит. Думая об этом, Ацуши поднес к губам чужую, тонкую ладонь, припал ими к пальцам. И Рюноске тут же умолк, прикрыл рот свободной рукой, но не смог подавить протяжного стона. Такого чувственного, такого красноречивого, допустимого до слуха лишь одного Ацуши в целом мире. Любящего Ацуши. Который узнал его тотчас же, как увидел, его, Акутагаву Рюноске, одного из богов, идущих путем смерти. Узнал, как только увидел, но предпочел закрыть глаза на то, как неразделим путь смерти с путем жизни. Предпочел по глупости остаться врагами, предпочел не распознать того, что судьбы их должны быть переплетены. Теперь же стало ясно, что в целом мире Рюноске — единственный, кто Ацуши подходит. И именно поэтому Ацуши будет со всех, таких великих покуда сил, держаться за него. Все большее узнавая, что таится у того внутри. Даже сейчас Ацуши был уверен, что познает еще очень много всего, что смело можно будет записать в сокровища. Их общие, самые величайшие драгоценности в свете.