Чувствовать и помнить.

      Маленькая камерная вселенная. Стеклянный, современный мирок вечной суеты, цифровых неоновых табло и искусственного женского голоса, объявляющего рейсы. Всюду — занятые своими мыслями и заботами, разношёрстные пассажиры. Кто-то совершенно спокойно ожидает вылет своего воздушного корабля, редкие «счастливцы» несутся, сломя голову, к стойкам регистрации, очевидно, безбожно опаздывая. А те, кто впервые готовится взойти по высокому трапу навстречу просторному нутру летающего механического зверя, не могут скрыть волнение и панику, легко проглядывающие сквозь маску безразличия на лице.       Антон же сегодня относился к группе людей под названием «встречающие» — этакая не обременённая волнением, лишь предвкушающая встречу праздная публика, нередко разглядывающая взлётные полосы сквозь широченное окно аэропорта. Шастун встречал друга, который вот-вот должен был пронзить воздушное пространство города в одной из многочисленных, белокрылых махин. Арс несколько минут назад отправил СМС о том, что почти прилетел. Почти дома, почти пора встречать. И молодой человек, неизвестно почему, ощущал неконтролируемую радость: Попова не так уж и долго не было рядом, чтобы соскучиться. Но сердце все равно грелось, теплело, а глаза усиленно разглядывали самолёты, приближающиеся к полосам и плавно на них приземляющиеся. Арсений писал, что его "пегас" опоясывает знакомый триколор, а хвост окрашен в глубокий синий. «Красавец, орёл» — в шутку пояснил «питерский эстет» перед вылетом в телефонном разговоре. «Такой сразу, даже высоко в небе, узнаешь» — обнадёжил он.       Вот Антон и искал взглядом среди облаков предполагаемый образ летучей машины, даже не пытаясь скрыть широченную улыбку. Этот волшебный момент, когда среди спешащей толпы прилетевших только что людей видишь единственно нужное, родное лицо и, наверняка, ничуть не менее солнечную улыбку, какую имеет только Арсений, не мог не вызывать поющее, приподнятое настроение.       Постепенно увеличиваясь в размерах, из крохотной точки в заметный силуэт превращался очередной самолёт. И не просто очередной, а тот самый, ожидаемый, блещущий ярким хромированным боком на проглядывающих сквозь облака лучах. Он стремительно приближался к готовым принять его полосам, и улыбка Шаста стала ещё светлее.       Электронные звуки и гул голосов в аэропорту давно уже слились в сплошной белый шум и перестали отвлекать, но двойной сигнал пришедшего сообщения парень услышал. Он был каким-то слишком резким, непредвиденным, назойливым. Длинные пальцы быстро выудили из кармана телефон, разблокировали экран и нажали на конвертик с циферкой 2. Отвлечённое от окна внимание долго не могло сконцентрироваться на словах послания, буквы в голове откровенно плохо складывались в предложения, обретали заложенный в них смысл. А сообщение было коротким и до боли простым:       «Пожалуйста, не смотри».       «Я безумно тебя люблю. Прости. Мы падаем».       Секунды хватило, чтобы мозг принял информацию и проанализировал её. Улыбка мгновенно исчезла, будто бы её и вовсе не могло существовать. Глаза метнулись обратно к заоконному пространству, шокировано фокусируясь на подозрительно быстро летящем к земле самолёте.       Точнее, не летящем. Падающем.       Но Антону казалось, что снижался воздушный корабль слишком медленно. Всё вокруг замедлилось: звуки, люди, ощущения. Все схлопнулось в глухой пустой вакуум, где из осязаемого был лишь бешенный пульс, стучащий в ушах громким набатом. Все тело оцепенело и застыло, рука так и осталась сжимать телефон, другая лежала ладонью на холодном, бездушном стекле. Внутри царил полный хаос: панику, ужас, шок обволакивал жгучий, обречённый страх. А сердце будто ржавым скальпелем выкорчёвывали из груди, оно саднило и разрывалось, пропускало удары и болело. Невыносимо болело.       Надвигающаяся катастрофа привлекла внимание других посетителей, и те кинулись к окнам — их Шастун попросту не замечал, не решаясь отвести взгляд от происходящего, не выполняя милосердной СМСной просьбы. Безысходность заливала сознание, и даже это «Я безумно тебя люблю» не казалось чем-то неожиданным. Потому, что было правдой. Обоюдной правдой, которую Антон просто не решался озвучить. А теперь уже не успел.       Там за окном, в салоне полном перепуганных, обречённых людей был Арсений. Арсений, который в последние, неминуемо утекаемые, словно песок сквозь пальцы, минуты думал не о себе. Не молился о спасении, не проклинал небеса и судьбу, не вспоминал всё хорошее, что было в жизни. Он думал о человеке, который ждал его возвращения, который, скорее всего, как упрямый баран не послушался и смотрел на готовое случиться крушение. Он думал о Шасте и мысленно просил прощения за то, что переживает и переживёт ещё его любимый, забавный мальчик.       Было безумно, отчаянно, невыносимо больно. Больно от неотвратимости, невозвратности, несправедливости. У самого дорогого для Антона человека заканчивалось время, а парень ничего не мог с этим поделать. Только наблюдал, как летящий зверь врезается носом в асфальт, под действием скорости и громадного веса раскалывается на куски, теряет шасси и крылья, взрывается, ломает своим пассажирам кости и убивает любимое, родное. Убивает его самого, хоронит счастье и сердце под грудой осколков, выливающегося топлива, дыма и огня. А в памяти телефона остаются два последних сообщения от переставшего быть адресата, наиважнейших, что когда-либо на него приходили.       Они будут прочитаны ещё миллион с лишним раз, засмотрены до последнего, жалкого пикселя. И сохранят в себе чувства, не способные угаснуть и разбиться, как чертов Боинг. Они причинят много боли, но за этим хозяин их и не удалит. Чтобы чувствовать. Чувствовать и помнить.