Peu de politique

Граф Дуку снова собирается посетить Эриаду. Дескать он опять пролетает мимо и вновь не может не заглянуть в гости. От этих известий губернатор Уилхафф Таркин нахмурился, покачал головой и даже тихонько цокнул, ощущая поднимающееся в душе негодование. Граф ведь не просто так притащит своё королевское высочество. Уилхаффу снова придётся лично его развлекать, смотреть на него снизу вверх и любезно улыбаться, обедать с ним и, что самое противное, убивать на пустую болтовню как минимум два часа, в очередной раз выслушивая его назидательные, ходящие по кругу речи о том, как важна Эриаду для Конфедерации и как много все выиграют от сотрудничества, в то время как прогнившая и погрязшая в коррупции Республика, в результате спровоцированного кризиса в экономике и транспортной сети галактики, окажется на грани катастрофы и будет повержена. Таркин не хотел впутывать свою планету в развязывание войны. Дуку требовал именно этого. Оба они имели свои аргументы и не собирались уступать. Вот только если Таркин понимал бессмысленность спора и не хотел бесполезно тратить время на препирательства, то Дуку никак не желал угомониться… Таркин готов был сказаться отсутствующим или больным, но всё же это было бы глупо и нелепо. Но ещё нелепее выглядела эта фальшивая игра, в которую Дуку против воли заставлял его играть, каждый раз переходя к своей драгоценной политике только после обеда и продолжительных, приятных и милых бесед о том и сём, в течение которых Уилхафф, хоть и старался этого не делать, всё же подпадал под его магическое обаяние, а потому наотрез отказать под конец встречи не мог и ограничивался уклончивыми сомнениями, которые, в свою очередь, давали графу повод через пару недель снова заявиться, при этом пребывая в уверенности, что на этот раз губернатор Эриаду передумал. Сказать графу решительное «нет» казалось Таркину грубым. Казалось невежливым. И оказывалось невозможным и совершенно неприемлемым в отношении такого человека, потому что Дуку, даже если, заговорившись, завравшись и сам себя перехитрив, раскрывал свои коварные опасные планы, всё равно оставался преисполнен истинного благородства, достойного вида, по-своему наивного очарования преклонного возраста и прекрасных манер… Просто так отмахнуться от этого Таркин не мог. Но в самом деле, который уже раз этот много о себе возомнивший аристократ наведывается во внешнее кольцо? Будто мёдом ему тут намазано. И ведь никто его особо не приглашает… Уилхафф конечно каждый раз при прощании вежливо, стараясь чтоб это не звучало слишком уж холодно и высокомерно, говорил ему, что графа всегда рады видеть на Эриаду, но зачем же воспринимать буквально? И вот, теперь снова он прибудет. Разумеется снова при полном параде, любезный и идеально одетый, кроме того снова притащит с собой несколько бутылок хвалёного драгоценного вина со своих семейных виноградников и, что опаснее, свою чёртову джедайскую магию, которой Таркин невольно опасался, хоть ни разу не чувствовал на себе её воздействия. Хотя, откуда ему знать? Может Дуку проделывает свои фокусы незаметно, как раз в тот момент, пока Уилхафф, в очередной раз неосмотрительно развесив уши, заслушается его роскошным звучным голосом, которым Дуку, наверное, владеет даже лучше, чем джедайским мечом… Вся проблема в его голосе. Слишком он хорош. Уилхафф нехотя поднялся со своего места и отправился отдавать распоряжения насчёт обеда, такого же изысканного, как и в прошлый раз. Нельзя же потчевать графа невесть чем. Для приличия поругавшись сквозь зубы, Таркин отменил запланированные на этот день дела. Поминая графа последними словами, привёл в порядок себя, причём, ему на зло, именно в тот строгий и прекрасный порядок, от которого у этого чересчур хитрого и самоуверенного котяры снова нарисуется на морде очарованное смятение — всё ведь Таркин понимал, однако в этом понимании старался не заходить слишком далеко, дабы самому не впасть в заблуждение, но всё же было очевидно и отрицать это было глупо: Дуку таскается на Эриаду не только чтобы толковать о политике, но ещё и потому, что сам губернатор планеты нравится ему так сильно, что это, нарочно или же по оплошности, не скрывается. Таркину не нужно было быть особо чувствительным, чтобы замечать все эти ласково бросаемые на себя взгляды. И нужно было быть глухим, чтобы не уловить комплименты, которые Дуку постоянно ему отвешивал не столько словами, сколько действиями, полными галантности и завуалированного такта. Трудно было игнорировать медленно разгорающийся огонь в его глазах, поблёкших от долгих лет, но несомненно полных нечеловеческой силы… Таркин видел его и все его уловки насквозь. И как ему оставалось к этому относиться? Сначала, когда Таркин только заметил первые предпосылки того, что его обхаживают, максимально уважительно и осторожно, но всё же обхаживают, ему стало смешно и лишь чуточку противно. Всерьёз возмутиться не было возможности, учитывая разницу почти в сорок лет и искренность этого романтичного настроя. А настрой и правда был искренним. Если во всём, что касается политики, Дуку мудрил и лукавил, то в этом его трепетном и бережном отношении, как казалось, крылась беззащитная истина, которую Таркин мог пресечь, если бы захотел… Дуку пребывал уже в почтенном возрасте, но назвать его старым язык не поворачивался. Уилхафф не раз становился свидетелем летящей стремительности его движений, его скорости — всё это пресловутая джедайская магия, однако это не отменяло самого факта. Да и вообще Дуку был хорош собой, правда, когда Уилхафф в первый раз наткнулся в своей голове на эту невесть откуда взявшуюся крамольную мысль, пришлось отплёвываться целый час и весь день над собой посмеиваться. Но ведь хорош? Высок, величественен и монументален, но при этом полон едва касающейся земли при шагах грациозности… А уж как одевается, как по-королевски себя преподносит, с какой уверенностью напирает в спорах и какими красивым долгими жестами распоряжается роящимся вокруг него пространством, как при этом каждый раз взмахивает длинными пальцами… Но ещё лучше — его глубоко благородное поведение. А ещё лучше этого — его голос. Какие же это глупости. Страшные глупости. Просто Дуку слишком много о себе думает, вот и считает, что своими ужимками может кого-то к себе расположить и воспользоваться в своих целях. Таркин не собирался поддаваться на эту провокацию, а потому запрещал себе, то тоскливо, то едва сдерживая смех, размышлять о том, что, как ни крути, граф Дуку его первый и пока единственный ухажёр, которому хватило самомнения и наглости. И уж тем более нельзя было позволять себе думать о том, что ухажёр достойный… Однако ведь и правда достойный? Влиятельный, могущественный, богатый, умеющий себя вести и знающий как обращаться… С кем? Это уж точно глупо и смешно. В этот раз Дуку вновь притащил вино и подарки — несколько каких-то крупных драгоценных камней, которые Таркин нарочно не стал разглядывать. Снова был высокосветский обед на две персоны. Они сидели на разных углах длинного стола и беседовали об экологии. Таркин снова упустил тот момент, когда, растерявшись, заслушался дивным голосом и забыл про еду. Граф Дуку всезнающе сверкал глазами и вёл себя безупречно. Таркин с грустью и раздражением ждал, когда он снова заговорит о политике Корусанта, но дождался этого только тогда, когда они, по предложению графа решив немного прогуляться после обеда, вышли на открытую террасу над широким синим заливом. Вид открывался фантастический, но для Таркина он был привычен, а Дуку, видимо, слишком высоко себя ценил, чтобы чем-то восхищаться. Сделав огромный крюк по галактической истории, речь его неспешно подошла к остростоящей политической проблеме. Но прежде чем он успел произнести весомое «конфедерация», Уилхафф вдруг ощутил непреодолимый порыв завалиться на бок, что он и сделал, притолкнувшись к графу и на мгновение прижавшись к его плечу головой. Уже в следующую секунду Таркин отскочил с неподдельным возмущением на лице: — Что вы себе позволяете? Дуку был слишком благороден, чтобы опуститься до озадаченного вида, но всё же брови его немного приподнялись и блеснувшие глаза расширились. — Вы гость на моей планете, извольте не применять ко мне свои джедайские приёмы! — Губернатор, я ничего не делал, — трудно было представить Дуку удивлённым, а уж тем более обиженным, но именно к этому он был близок, хоть голос его был всё таким же уверенным и слова не звучали как попытка оправдаться. — Что же я по вашему не контролирую свои действия? Ваша сила потянула меня в сторону! — Я не стал бы применять на вас силу, — граф примирительно улыбнулся уголком губ и немного склонил царственно седую голову. Уилхафф мог посчитать это своей победой. Задорно и зло улыбнувшись в ответ, он прищурил синие глаза. — А я не стал бы сам к вам прислоняться. Мне-то это зачем? Это вы… Думаете я не знаю, что у вас на уме?.. Да, и не пытайтесь ничего мне внушить. На мне эти ваши штуки не сработают, — удовлетворённо кивнув, он вскинул подбородок и отвернулся от вида на залив, сам гордясь своей дурацкой выходкой, но сам так до конца и не поняв, что за сила потянула его к Графу. Совершенно другая сила заставила его остановиться после нескольких шагов. И эта явно была потусторонней, тяжёлой и тёмной, практически невыносимой. За считанные секунды она плотно оплела его и сдавила, почти не давая дышать. Уилхафф не знал, как ей противиться. А когда она тёмным туманом накрыла сознание, он не знал, по крайней мере не вот так сразу, как с ней бороться. Но он и не пытался. — Я не буду вам ничего внушать, но, поверьте, истину я вижу куда лучше. Таркин ощутил прикосновение пальцев к своей шее. Тех самых, невообразимо длинных и опасных пальцев, на кончиках которых, к тому же, едва искрился синеватый тёплый ток, столь малый, что не приносил боли. Может этот ток всё показал. А может на Уилхаффа не действовали никакие джедайские трюки и он всему поддался сам и сам увидел, что хотел. А хотел он увидеть лежащее на поверхности — то, что гордость не давала рассмотреть. Что на самом деле он хотел хотя бы раз, хотя бы в первый раз с тех пор, как стал мужчиной, оказаться не самым сильным и не самым умным. Оказаться простым и оказаться управляемым, хотя бы в виде игры, хотя бы не по-настоящему… Что-то ему подсказывало, что он должен через это пройти, потому что он должен пройти через всё, чтобы ничто не было для него загадкой и ничто не было для него тайным страхом, в том числе и беспомощность. В том числе и это заставляющее его ненадолго позабыть обо всём на свете чувство задрожавших внутри нежных сотрясений, сжавших сердце, будто колючими рукавицами, и заставивших его отныне и навсегда биться по-иному. Уилхафф никогда никого не любил так. Не любил и сейчас, он был беспросветно от этого далёк. Но он ощутил себя на удивление счастливым в своей пойманности и надёжной принадлежности кому-то, кто был сильнее его. Всё ещё расписанная синим током рука, погладив его по шее, остановилась на щеке, а затем, соскользнув чуть вниз, остановилась на губах кончиками пальцев. Уилхафф поцеловал их и закрыл глаза.