Семь минут

— Ты нервничаешь? Их ладони и ступни то и дело соприкасаются, Хиде неровно дышит ему на ухо. Канеки неуверенно отступает, упираясь спиной в стенку шкафа, и очень хочет сказать правду, что да, он чертовски сильно нервничает, потому что вот на это он точно не подписывался. Но Хиде делает шаг навстречу, снова нарушая его личное пространство, и чуть-чуть, самую малость, сердце Канеки запинается. Так слабо, что можно сделать вид, будто этого и не было, и притвориться… — Нет. Я не нервничаю, Х-Хиде. Мысли в его голове путаются. Он думает, беспокоится и нервничает, потому что все происходящее сейчас до ужаса странно; волнуется, потому что его сердце колотится так быстро, словно хочет совершить сеппуку прямо здесь и сейчас; боится, потому что они оба парни и никогда, вообще, ни при каких условиях не должны были соглашаться играть в «Семь минут в раю», потому что это… очень по-гейски? — Эй, Канеки. Хиде выглядит совершенно спокойным, и Канеки чувствует себя глупым в сравнении с ним. Он не гей — то есть они оба не геи, это же очевидно. К тому же они лучшие друзья. «Так что перестань волноваться из-за подобных мелочей», — говорит Канеки себе, а его взгляд непроизвольно опускается на губы его друга. Из-под двери пробивается свет, и его едва хватает на то, чтобы они могли различить темные силуэты друг друга в темноте. — Давай сыграем в игру. Ничего необычного — Хиде постоянно придумывает новые нестандартные забавы, чтобы развлечь себя. Все так, как и всегда, — но почему тогда Канеки не может успокоиться? — Хорошо. Правда, здесь… немного тесно, — отвечает он. — Ничего страшного. Для этой игры не нужно много места, — произносит Хиде, и по его лицу расползается знакомая ухмылка, а в животе у Канеки все знакомо переворачивается при виде нее. — Да, ладно. — Все, что тебе нужно будет делать, это говорить «да» или «нет». Все в порядке, Канеки? Канеки думает о том, как он может быть в порядке, когда их тела так прижаты друг к другу, а Хиде так близко, как, кажется, никогда прежде. Но это ведь просто Хиде, а он просто Канеки, и они дружат уже будто целую вечность, а это просто очередная игра, которыми он постоянно развлекают друг друга, и что вообще может пойти не так? Внезапно Канеки чувствует, как его плечо крепко сжимают. — А теперь ты нервничаешь? Он думает, что нет, его плечо все устраивает, а значит, и он сам спокоен. Абсолютно спокоен. Но Канеки не может не думать об этом горячем дыхании, щекочущем его ухо так, что колени буквально подгибаются. — Нет, — бормочет он, не в силах оторвать глаз от ухмылки Хиде. Он молчит, а затем тихо произносит: «Хорошо». Хиде медленно двигает рукой, перемещая ее с плеча на ключицу Канеки, останавливаясь пальцами прямо на пульсе. Тудум. Тудум. Тудум. Канеки чувствует его взгляд на себе. Нет, не на себе, на своих губах. То есть да, на себе. Очень пристальный взгляд. — А теперь? Дрожащий, еле слышный шепот, и Канеки как зачарованный смотрит на движение губ Хиде. Тудум тудум тудум тудум. Его сердце пропускает удар. Даже не удар, три удара. Или три с половиной. Наверное, все-таки четыре. Оно определенно пытается вырваться из его груди. — Нет, — выдыхает Канеки. — Хорошо, — отвечает Хиде. Его сердце продолжает гнаться галопом. Хиде наклоняется вперед, и между их губами считанные миллиметры, они почти касаются друг друга, и это плохо плохо плохо и… — Все еще не нервничаешь, Канеки? Канеки буквально кожей чувствует эту его улыбку и горячее дыхание, отдающее запахом ванили, они так тесно прижаты друг к другу в этом темном платяном шкафу, и он безумно сильно хочет закричать: «Я нервничаю ты знаешь что я нервничаю Хиде что ты со мной делаешь», но из его горла вырывается совсем другое. — Нет. Канеки поднимает на него глаза и чувствует, как нелепо громко стучит кровь в его венах, но вместе с тем он ясно слышит торопливое биение сердца, но на этот раз не его. — Нет, Хиде, я не нервничаю. — Дрожащий голос выдает его с головой, но он все равно врет, не зная зачем. — Хорошо. — Губы Хиде двигаются почти беззвучно. Они так близко, что почти касаются. — Потому что я — да.