Швея

Маглор был ещё очень юн, когда отец впервые вложил ему в руки изогнутую тэлерийскую арфу. Она полюбилась Маглору даже прежде, чем он сыграл хоть одну ноту, ибо то была самая совершенная вещь из тех, которые ему доводилось видеть. Корпус арфы напоминал лодку с остроконечным, устремленным вперёд носом; и когда отец Маглора натягивал тринадцать шелковых струн, казалось, будто он ставит парус. После столь прекрасного начала первый урок стал для Маглора разочарованием. Ему трудно было запомнить названия отдельных нот, не говоря уже о песне целиком; и он поранил пальцы, пытаясь перебирать струны с той силой, которой требовал отец. — Ты привыкнешь, — сказал Феанор. Его голос был таким же натянутым, как туго скрученный шёлк. — Мне нет никакого смысла учить тебя, если ты не будешь делать всё правильно. Маглор старался изо всех сил, чтобы угодить отцу. Спустя несколько недель добросовестных тренировок кончики его пальцев перестали болеть, а имена нот вспоминались столь же легко, как знаки письма. Вскоре он уже мог играть песни от начала и до конца, без единой ошибки. Феанор был доволен, что первым распознал одаренность сына, которая пропала бы втуне, если бы он с самого начала не настоял на совершенствовании и усердном труде. Существовала и другая причина, по которой музыка Маглора дарила ему радость. — Твой талант передался тебе от бабушки, — сказал он; и по тону голоса Маглор понял, что его отец имел в виду не Истарниэ, мать Нэрданели. — У неё были ловкие пальцы, точно как у тебя, и проворная речь. Я когда-нибудь рассказывал тебе о том, как она изобрела металлическую иголку? Маглор покачал головой, и арфа лежала у него на коленях, пока отцовский голос плёл свои чары: не в песенном стихе, но в прозе столь прекрасной, что образы вставали, непрошенные, у Маглора перед глазами. После этого Маглор часто думал о своей бабушке — Мириэль. Он грезил о ней, пока отрабатывал гаммы — Мириэль тоже работала с шёлком, пусть и совершенно иначе. Однажды днем, ещё до того, как он до конца осознал, что делает, его пальцы начали подбирать мелодию, которой он ни разу прежде не слышал. Он сочинил песню о среброволосой женщине, в пальцах которой сиял серебряный росчерк. Когда он исполнил эту песню перед своими домашними, Феанор заплакал и объявил, что Маглор — воистину его сын. * Имя Мириэли, некогда упоминаемое столь редко и с почтением, стало привычным в их доме. Когда Маглор стал немного постарше, Феанор принёс с собой один из гобеленов, которые вышила его мать. Мириэль была настолько же хранительницей мудрости, как и вышивальщицей; и соединяла оба своих искусства для ведения записей — задолго до того, как её друг Румиль создал искусство писать с помощью букв. — У нашего народа долгая память, — рассказал Феанор сыну. — Мы льстим себе, будто бы наши воспоминания совершенны: ничто не путается и не забывается. Но моя мать знала лучше. Ткань развернулась в руках Феанора, точно свиток. — Что ты здесь видишь? Мириэль вновь и вновь вышивала одну и ту же сцену. Там были звёзды, и высокие деревья, и мерцающее озеро — и несколько эльфов в траве. — Это Куйвиэнен, — сказал Маглор, мгновенно узнавая образ. — А что ещё? — настаивал Феанор. Маглор внимательно изучил все изображения, прежде чем заговорить вновь. Если это было испытанием — каким часто становились его беседы с отцом — он твердо намерен был его выдержать. Он указал на первую картину. — Это Пробуждение. На переднем плане стоят Имин, Тата и Энель — а Иминиэ, Татиэ и Энелиэ спят рядом с ними. — Верно, — сказал отец. — И сколько спящих ты видишь на заднем плане? Мириэль выткала слишком много фигур, чтобы сосчитать — все исключительно парами, жены лежат близ мужей, — но Маглор достаточно хорошо знал эту историю, чтобы быстро прикинуть в голове числа. — Сто тридцать восемь, — сказал он, искоса глянув на отца. Феанор одобрительно усмехнулся. — А что насчет второй картины? Она выглядела, словно копия первой — почти что. — Сюжет тот же самый, — ответил Маглор. — Только здесь Имин и Энель снова спят, а Татиэ стоит рука об руку с мужем. И некоторые эльфы на заднем плане тоже просыпаются. — Почти верно. Но это не продолжение — это другая версия. Взгляни снова. На третьей картине все шестеро, находившиеся на переднем плане, спали; позади них бодрствовала единственная темноволосая женщина. У неё не было супруга; и когда Маглор присмотрелся, то заметил, что пусть даже спящие по-прежнему кучковались вместе, почти никто из них не образовывал пары. На четвертой картине было только двенадцать эльфов; на пятой, казалось, их были тысячи. На шестой они спали в пустыне, а не в лесу. — Средиземье было полно опасностей, — сказал Феанор. — Большинство Нерождённых сгинули задолго до того, как наш народ услышал глас рогов Оромэ. И не все из оставшихся согласились на Великий Поход или выжили в нём. Маглор кивнул. То была знакомая история их прошлого, хранимая в эпических поэмах и колыбельных песнях — и во всём, что лежало между ними. — Мириэль Тэриндэ не стала довольствоваться сказками, которые слышала ребёнком. Прежде, чем поселиться в Тирионе с моим отцом, она путешествовала в поисках тех, кто бы мог поведать ей больше о нашей истории. Поначалу она верила, что через это исследование сумеет добраться до истины. Но даже когда моя мать говорила непосредственно с Нерождёнными — не просто с теми, кто утверждал, будто знал их, — то она получала в ответ совершенно разные истории. Они забывали что-то — или, возможно, в некоторых случаях даже лгали. Но ей не удалось выяснить, какие истории были ложными, а какие — правдивыми. — Разве она не могла спросить Валар? — поинтересовался Маглор. Его отец рассмеялся — немного недобрым смехом. — Они не были этому свидетелями — не более, чем ты. — Но как же тогда Песня? — Ты знаешь много песен, Канафинвэ. Ты исполняешь их так, как они и должны звучать, самым прекрасным голосом, который я когда-либо слышал; но разве это значит, будто ты понимаешь их содержание лучше, чем те, кто сам это пережил? Некоторые из его друзей-музыкантов именно так и считали; но Маглор покачал головой, пристыженный замечанием, прятавшимся за похвалой отца. — Валар не могут рассказать нам нашу историю, — решительно сказал отец. — И не их это дело: сколькими бы знаниями они, по их собственной мысли, ни обладали. Феанор развернул гобелен до самого конца. Этот край обрывался узелками и болтающимися нитями; на последней, неоконченной сцене даже осталась воткнутая в полотно старинная игла. — Говорят, моя мать редко заканчивала свои работы, — произнес Феанор. — Думают, будто это изъян; но многое из того, над чем она трудилась, вовсе не могло быть закончено, даже если бы она осталась жива. Она была слишком честолюбива, чтобы укрощать свои замыслы — или чтобы утверждать, будто нашла ответ там, где нет никакого. — Она не могла поговорить со всеми, кто был там, — сказал Маглор. — Вот почему она не закончила гобелен? — Именно так. Но она начала его затем, чтобы наш народ лучше понимал истину. Она не хотела, чтобы найденные ей истории позабылись или же изменились вновь. Она знала, что если не изложит их, то они будут потеряны. — Почему тогда он не выставлен на обозрение? Если она хотела, чтобы наш народ знал... — Большинству всё равно, — отрезал отец. — Им больше по нраву законченные произведения. Им больше по нраву симметрия счётной басни, где двенадцать раз по двенадцать эльфов просыпаются напротив своих вечных спутников жизни — неважно, верят или нет они в такое по-настоящему. — Мне не всё равно, — сказал Маглор. — Искусство не следует упрощать. — В точности, как и правду, — отозвался отец. — Я рад, что ты понимаешь это, несмотря на твой возраст. *** Песни Маглора становились всё длинней и сложнее. И, наконец, отец отказался дальше учить его. — Мы по-прежнему будем вместе читать источники, — сказал Феанор. — Но ты должен изучать технику исполнения и теорию музыки у Румиля Мудрого. Он понимает музыку так, как мне не дано; и тебе также следует попросить его, чтобы он обучил тебя сарати. Если ты собираешься быть поэтом, то обязан уметь читать наши самые ранние хроники самостоятельно, и не все они ещё переписаны. Феанор оказался прав — как обычно. С Румилем в качестве критика сочинительское мастерство Маглора совершенствовалось не по дням, а по часам; а певческие упражнения, которые задал ему Румиль, к тому же улучшили его дикцию. Скрепя сердце, Маглор отставил в сторону свою маленькую дуговую арфу, чтобы узнать больше о её музыкальных родичах: ваньярской педальной арфе и нолдорской крючковой арфе. — Это, конечно, просто новые имена, — сказал Румиль с нескрываемым неодобрением. — И крючковую арфу, и дуговую изобрели куда раньше, чем мы пришли в Аман и разделились. В достатке тех, кто играет на всех трёх инструментах, хотя педальную арфу используют только для торжественных случаев, слишком уж тяжело с ней путешествовать. Когда они не играли музыку, то много говорили о науках: в основном об истории и языкознании. Когда Маглор попросил разрешения обучаться сарати, Румиль не стал чинить никаких препятствий в том, что касалось работы с его старой, вышедшей из употребления системой письма. Он также научил Маглора другому, более новому способу сохранять его мелодии на письме — так, чтобы даже тот, кто никогда их не слышал, узнал бы, какие ноты сыграть. — Полагаю, твой отец в конце концов придумает более совершенный метод, — добродушно произнёс Румиль. — Но до тех пор мои невмы послужат тебе достаточно хорошо. К удивлению Маглора, подобные шутки повторялись часто и вовсе не выглядели самоуничижением. Румиль явственно питал приязнь к Феанору, а не завидовал ему. — Почему бы мне не питать любви к твоему отцу? — как-то раз спросил он у Маглора. — Он был моим учеником и как никто другой понял мои работы. В противном случае он никогда не смог бы превзойти их. Кроме того, я некогда был дружен с Мириэль Сэриндэ, и меня радует видеть её дитя столь блистательно преуспевшим. Достижения твоего отца в той же мере принадлежат и ей. То была сердечная речь, и сказанная искренне; но Маглор нахмурился в замешательстве. — Её имя было не Сэриндэ. Из преданности он произносил этот звук точно так же, как всегда делал это отец: словно вот-вот укусит или ужалит кого-то. — Я двигаюсь в ногу со временем, — невозмутимо ответил Румиль. — Точно так же, как я не против писать новомодными буквами твоего отца, я соглашаюсь и с тем, что произношение за века будет изменяться. Твоя бабушка не соглашалась со мной в этом вопросе, но если уж ей не удалось поколебать меня — у тебя этого не выйдет тем более. — Мой отец охотно признаёт, что Мириэль была упряма, — возразил Маглор. — Но она сопротивлялась изменениям нашего языка не из одного лишь упрямства, но в память о друзьях и родичах, которых она оставила в Средиземье. Она предвидела, что настанет день, когда — даже если мы воссоединимся с ними — наша переменившаяся манера речи превратит нас в чужаков друг для друга — или хуже того, во врагов. — А ты? — спросил Румиль. — Ты тоже мечтаешь о воссоединении с давно потерянными родичами? — Конечно, — категорично ответил Маглор — хотя, по правде говоря, до сих пор не слишком задумывался об этом. — Тогда к лучшему, что ты поэт. Разница в несколько согласных не помешает тебе. Твои песни доведут чужаков до слёз. — Я не хочу, чтобы они рыдали, — сказал Маглор. — Я хочу, чтобы они понимали меня. — Точно как твоя бабушка, — отозвался Румиль. — Споришь с комплиментами. *** Мириэль подрезала болтающиеся нити на последнем своем гобелене и отступила назад, чтобы оглядеть проделанную работу. У Вайрэ были красители любого оттенка, какой только удавалось вообразить, но Мириэль по-прежнему отказывалась использовать другие, кроме тех, что были ей доступны при жизни. Марена и сандал, синиль и крапивная зелень: этого хватало, чтобы солнце было красным, а море — голубым. Всё прочее было бы колдовством, не искусством. — Это истории о моей семье, а не о твоей, — напоминала она Вайрэ, предпочитавшей краски, которые влажно блестели или светились изнутри собственным светом. — Почему мне нельзя рассказывать их по-своему? Вопрос был риторическим; Вайрэ, пусть и была валиэ, но редко подвергала сомнению художественный вкус Мириэли. И больше того, Мириэль порою скучала по своим соперникам-эльфам в Тирионе. Они были глупцы, восхвалявшие худшие из её трудов и обходившие вниманием её лучшие изобретения, но даже их критиканские заблуждения побуждали Мириэль стремиться к новым вершинам. В одиночестве тяжело было творить искусство. — Ты вскоре тоже это поймёшь, — шепнула она фигурке, скорчившейся в нижней части её гобелена. Он перебирал струны своей маленькой арфы, не обращая внимания на волдыри, покрывавшие руки. К лучшему или к худшему, он никогда не позволял боли отвлечь себя от трудов. Когда-то Мириэль позволяла себе надеяться на встречу с внуком. Он мог бы навестить её в Мандосе, или даже они оба сумели бы наконец вернуться домой. Ныне эта встреча представлялась ещё более невероятной, чем когда-либо раньше. Но, пусть даже история жизни Маглора казалась законченной, Мириэль пообещала себе, что никогда не прекратит вплетать его в свои гобелены. И также она надеялась, что он, в свою очередь, не перестанет петь о ней.