Камень

Ben Lukas Boysen – Sorry

      В окна бил яркий свет. Его было так много, что мне приходилось прищуриваться и нащупывать впереди уже его, цепляться за руки так, что наверняка остались синяки, которых мне не дано больше увидеть.       — Тэхён, подожди!       Он вырывался из моих рук, навзрыд давясь одним словом:       — Отпусти!       — Стой!       Я так долго кричал ему вслед, что мне опротивел звук собственного голоса. И несколько дней после я провёл в оцепенении, в строжайшем заточении, стал монахом и заложником. Поначалу я не мог найти себе места, испытывая муки совести и адскую власть бессонницы, но позже вдруг понял, что добился желаемого. Исход.

✗✗✗

      Многократное «прости», которое я заключил в единственно приемлемую для себя форму и поместил в конверт, ты найдёшь уже тогда, когда я точно буду уверен, что нам никак не суждено.       В моей смерти прошу никого не винить. Не пугайся. Не в той, где затёртая до дыр неизвестность. Разве есть толк обсуждать неведомое? Но в смерти той, что много хуже и лишает смысла граммами. Метафизический распад. Путь от отрицания действительности до отрицания расплескавшегося на негодное «Я». ...Я смотрю на десять пальцев и не вижу ни одного нужного. Отмирание ли это конечностей? Как ты определяешь, что дыхание близко к норме…? Только тогда, когда единожды познаёшь ошеломляющий стук из-под рёбер. Ты живёшь по шкалам крайностей, значения которым выставлять дано самостоятельно на протяжении жизни. А она коротка. Короче, чем кажется. …У выпирающих запястных косточек скопились чужие браслеты, не я их автор. Мои - только вены, нервы, сосудистая сетка.       Пустуют ящики, становится всё меньше вещей, в которых хочется быть. Иногда я брожу по квартире обнажённым и предпочитаю собирать на себе сквозняки. Точно известно, что рассветы отражаются на коже, словно молоко, а закаты почти вином. Безвкусная еда и вода, не утоляющая жажды. Не уверен, что найдётся хоть одна вещь, к которой я испытаю привязанность. Кроме этой ручки.       Но перейдём к главному. Буду ли я возвращаться к этому снова и снова? К тому, что мучает всё вокруг: и пыль, и шаги мои, и моё тело. Нельзя сказать ни слова в оправдание души. Ты знаешь, где она спрятана? Не знаю и я. Но если пить горячее, горячительное, если втягивать никотин - особенно остро ощущается что-то невыразимое в области грудной клетки. Мы есть то, что мы дышим. Мы - кислород. И скопление частиц, которому доступно осознание. Неспроста. Но и не за великим.       Но да, пусть моё остаётся со мной.       Заставляю себя. Перехожу к абзацу, до которого ты рано или поздно доберёшься. На этой самой бумаге, что будет сложена вчетверо, а может быть, вдвое. Не критично придираться к бумажным вмятинам, не в них дело. Интересно тебе или нет, но на мне одна старая длинная футболка и больше ничего. Брошенный на пол матрас прикрыт пледом, растения спят на подоконнике, все томики со стихами раскиданы по углам. В многоквартирном доме, сложенном из бетона, я совершенно один, когда открываю глаза. Закрываю их. Усилие, чтобы моргнуть. Не много ли влаги под веками?...       Холодно, конечно. Но не настолько, чтобы желать тепла. Я всё чаще отхожу от общепринятых категорий. Моё «холодно» - всего лишь мурашки, лёгкая дрожь снаружи и абсолютная пустота внутри. Я убеждён, что это так.       Когда-то я не хотел бы и допустить, что найдётся брешь в конструкции потрясающего размаха. Не назвать бы её идеальной. Но стремление человеческое приблизиться к оному похвально, правда?...       Никогда не было так, чтобы в одном - вдруг два. А ты прорвался. Прорезался. И это не природное чудо, а тяжелейшее ранение, не идущее в сравнение ни с чем прежде. Представь себе поле в пасмурную погоду, трава по пояс, а ты медленно идёшь вперёд навстречу прохладному ветру, ничем не встревоженный. Ты есть повсюду и везде. И даже небо меняет цвет по мановению руки. И внезапно налетает стихия, трава становится лезвиями, а ветер щебнем. В одно мгновение вместо счастливого - избитый. Примерно то же предстояло ощутить и мне. Извне-вовнутрь, изнутри-вовне.       ...Кстати, почему бы некоторым бабочкам не хотеть обратно в кокон?...       Мне предстояло выбраться и выжить, а я понятия не имел, как. Спасаются ли обычно от того, что должно приносить удовольствие? Да, когда желают сохранить целостность.       Боясь потерять контроль.       Верю, что ты чувствовал то, о чём я говорил бесцветно: «Не бывает». Пробиваться ко мне - всегда потери. И ты стёрся о мою жестокость до нуля, раскрошил хребет. Ты был похожим на дождь, бьющим в окна, когда я не желал сырости, и на снег, когда мне не требовалось излишней белизны. Ты всегда был не вовремя и не так. Ядовитой таблеткой, которая никак не могла раствориться в крови, постоянным спазмом.       Я протекал в твоём мире менее болезненно. Мне дозволялось многое и безнаказанно. Уйти без единого слова, намёка, забыть телефонные цифры и неделями пребывать инкогнито в разрезе одной планеты. Я знал, что ты справишься, дождёшься, даже попробуешь вникнуть, но не до конца. Я надеялся, что не до конца. На моей стороне была правда. Не дающий обещаний - свободен.       Похоже, если бы я мог, я бы стёр себя из твоей памяти, только бы не причинять вреда. Но я успел наследить. Как и ты. Теперь с этим - до самого конца? Издевательство.       Тем объятиям пределы не писаны. Прикосновениям. Я не знал, что бывает так лично, мягко, сладостно, что это можно продлить, вспенить, размешать. И нельзя напиться, наесться досыта. Понятия об интимном, конечно же, имелись в моей голове, но не были знакомы моей коже. Как поздно я понял, что это не одно и то же. Не одно. Вклад обоих. И поэтому порой очень больно. Я знал, что могу искупить любую вину одним только касанием ладони.       Знаешь, что подкупает слабого? Мнимая надежда, что нет никого сильнее.       Ты говорил, что я напоминаю бумажный самолётик, пущенный над войной, боявшийся случайной искры. В какой-то степени это так. Но ты не война. Ты мирная водная гладь, отражавшая всё, чем болел я сам.       Тебе не нравился алкоголь, ни запах его, ни вкус. Но если предлагал я, ты немедленно соглашался и пил жадно, точно доказывая верность. Передо мной раскрывалась покорная плоть, под моим весом падали воздушные замки. Я не жалел, не щадил, но и не ломал.       Мы держались. Я не знаю, кто держал крепче. Твоё ли терпение, моя ли выдержка. Натягивая тетиву слишком… не рискуем ли мы поломать лук?       Так или иначе, меня вывернуло наизнанку. Я поглощал твой дар до тех пор, пока не осознал, что пресытился. И понял: борьба окончена.       Очередным рингом стало место недоступное и зарытое глубоко в недрах. Меня размазало. Задело и тебя. Был ли я суров? Переноси раскопки, забирай лишнее, уноси ноги подальше и как можно скорее. Подозреваю, что если бы я попросил, ты переломал бы в той глине пальцы и съел всё до последней крошки, облизал земное ядро. Ценой своей жизни. Ты знаешь, что мне никогда не нравилось. Жертвенность. Уступки. Ранимость. Малейшее проявление тока в камне. Расщепление моего собственного мира.       И я вверил тебе обвинения, зачитал приговор. Всё равно, что надел кандалы, подогнав к пропасти. Не помню, что случилось потом. Но после шторма на берег необитаемого острова взобрался одинокий. Я нашёл его лицо в воде и не знал, ненавидел ли я его или...       К сожалению, я прихожу к этому выводу поздно. К последним строкам. Вытягивая шрифт так, чтобы напряжение букв скрасилось образцовостью почерка.       Прости. Встретившись на твоём пути, я не мог стать никем иным, кроме скалы.       Прости. Если мои подсчёты верны, там, где больно - должно зарасти.       Прости. Но, пожалуйста, посмотри. Я следую за тоской. В отчаянии разрывая мысли. Ты всего лишь был мной.       Моим светом, болью и смыслом.