Ее глазами

Дверь спальни почти бесшумно отъехала в сторону, по полу зашлепали частые, нерешительные шаги, замерли ненадолго перед кроватью. Она немного удивилась, но решила не подавать виду, притворившись, что крепко спит. После небольшой заминки кто-то приподнял угол одеяла и нырнул под него, карабкаясь на четвереньках, пока довольно-таки ощутимо не ткнулся в ее бок головой. «Ой». Уже светало, будильник должен прозвенеть совсем скоро, и ей надо было бы сказать Нориаки, что так делать нельзя, что он должен привыкать к своей кровати в комнате наверху и давать родителям выспаться перед работой. Будь рядом муж, скорее всего, так она и сделала бы, но он уехал в одну из своих бесчисленных командировок. Почему-то в его отсутствие она гораздо проще отступала от привычной строгости и дисциплины, готова была сделать гораздо больше поблажек себе и сыну, а иногда и стерпеть явное баловство. Или даже затеять его… Нориаки лежал тихо, будто надеясь, что его не заметили, и, похоже, уже начал засыпать. Негромко вскрикнул, когда она крепко обхватила его обеими руками, подтянула выше — к своей груди — и начала покрывать быстрыми поцелуями взъерошенную макушку. — Поймала. — Под темным куполом одеяла ее шепот звучал глухо и таинственно. Почти заговорщицки. Нориаки тихо засмеялся, с готовностью обняв ее за шею. Он редко так делал. Даже когда ему снились кошмары или он боялся тени дерева на потолке еще непривычной для него отдельной детской, он мог рассказать ей об этом утром, но почти никогда не прибегал в родительскую спальню ночью. Почему сегодня? Она пыталась прочитать ответ по выражению его лица, но в комнате было еще слишком темно. Поэтому она закрыла глаза, решив, что можно и вздремнуть на полчасика. Так и не изведенная до конца привычка все равно заставляла вслушиваться в дыхание сына, ловить каждый шорох и движение, чтобы удостовериться, что все действительно в порядке. Что он в безопасности. Хотя о какой опасности могла идти речь, когда они оба дома, за крепко запертыми дверями и окнами, под надежной охраной сигнализации и кодовых замков? Не в пещере же они, в конце концов, а вокруг не бродят голодные хищники, сверкая глазами из пугающей своей подвижностью темноты… Она никогда не думала, что в ней будет так много всего этого — того, что люди называют материнским инстинктом. Так странно. Немного глупо, но не то чтобы она была против… Что-то заставило вынырнуть из все-таки начавших уводить ее в дрему рассуждений. Может, пресловутый материнский инстинкт? Она усмехнулась, но вдруг заметила, что с Нориаки действительно что-то не так. Дыхание стало частым и хриплым, словно ему снился дурной сон. Его тело горело и почему-то стало тяжелым — настолько, что у нее заныли руки. Откинув одеяло в сторону, она убедилась, что чувства ее не обманули: Нориаки уже не был маленьким. Он выглядел точно таким же, каким она запомнила его в день, когда видела в последний раз. А ведь и правда — он уже давно вырос, стал выше нее ростом; силы ее рук едва хватало, чтобы продолжать держать его. Нориаки вдруг распахнул глаза — в рассеивающейся перед рассветом мгле она увидела в их глубине испуг. Он позвал ее. «Мама». Произнес беззвучно, одними губами, и что-то едва уловимое в выражении голоса сказало ей, что от этого кошмара она не сможет защитить ни его, ни себя. А потом в спальню хлынули потоки воды — слегка теплой, с едва уловимым на грани восприятия болотным запахом. Мозг с готовностью вывел из архива воспоминание о том, что так пахла вся вода в Египте, откуда их семья вернулась несколько месяцев назад, поэтому они пили только покупную бутилированную… Странно вспоминать об этом сейчас, когда постель превратилась в настоящее море, а все мелкие предметы с прикроватной тумбочки смыло на пол. Потоки воды темнели, окрашивались алым, частые капли стучали по макушке, стекали по лицу и шее вниз. У воды был соленый привкус. Дрожа, она опустила взгляд на Нориаки, который безвольно запрокинул голову назад, на промокшие насквозь подушки. Она попыталась встряхнуть его, изо всех сил вцепившись ногтями в невесть откуда возникший на нем вместо пижамы зеленый гакуран, но... Чуть ниже его грудной клетки зияла кровавая пустота. Она закричала. …И проснулась. Постель была абсолютно сухой и пустой — если не считать ее, задыхающуюся, хватающуюся за отчего-то заходившееся тупой болью сердце, в промокшей от пота ночной рубашке. Единственной совпадающей деталью из сна было отсутствие мужа — он и правда уехал в командировку. Никаких потоков воды. Никаких следов ее сына, пропавшего без вести почти два месяца назад. Вздохнув, она упала на подушки, затем повернула голову, чтобы взглянуть на мерцавший в темноте циферблат часов. Полночь.

***

В кабинете за тяжелой металлической дверью смотровой заходился телефон, и патологоанатом временами бросал в ту сторону встревоженные взгляды. Она вертела в руках пропуск: это был не городской морг, а какая-то частная закрытая клиника, что удивило ее, но лишь слегка — в тот момент было не до раздумий. От пола шел легкий запах хлора, свет мощных ламп над столом слепил глаза, делал каждую деталь невыносимо четкой и реальной. Когда патологоанатом убрал простынь, она начала лихорадочно цепляться взглядом за мелкие детали, которые не имели значения в данный момент. Он загорел. Правда, неравномерно: только лицо, шея и запястья. Наверное, даже вытянулся немного за эти недели — сложно было сказать наверняка, раз уж тело находилось в горизонтальном положении, но отчего-то у нее возникло такое ощущение. Неровные обломанные ногти на руках, длинная царапина на плече. Серьги… Где же они? Нориаки не снимал их с первого класса старшей школы, отказывался слушать ее, сколько она ни просила. Боже, какой он упрямый… Она сглотнула. Сколько ни прячься от неизбежного, рано или поздно придется остановиться и принять его. Зажмурила глаза, а когда снова открыла их, то честно попыталась сделать то, ради чего находилась здесь. Увидеть общую картину. Общая картина упрямо распадалась на обрывочные, выхваченные из контекста кадры: слипшиеся пряди рыжих волос — будто тело вытаскивали из воды; два вертикальных шрама, прочертивших веки, — их не было раньше; синяки, которыми были покрыты руки и ноги, и, наконец, огромная сквозная рана в животе. Стоило ей остановить на ней взгляд, как все ужасные детали, казалось, отпечатались на задней стороне сетчатки, чтобы потом сниться в кошмарах: лоскуты разорванной, уже начавшей синеть кожи по краям раны, запекшаяся черными сгустками кровь, серо-сизая поверхность поврежденного в нескольких местах кишечника, навевающий тошноту запах вроде того, что можно иногда учуять на мясном рынке. Было заметно, что тело пытались, как могли, привести в порядок перед тем, как показать ей, но все равно ее сын выглядел так, будто его затолкали в камнедробилку перед тем, как убить. Во рту пересохло, внутренности сжались и похолодели, но она собрала в кулак всю имеющуюся у нее выдержку, чтобы поднять на патологоанатома сухие глаза и кивнуть. Тот наконец сжалился над ней и накрыл тело простыней, отметил что-то в бланке на металлическом планшете, но на этом ее испытание не закончилось. Последовали вопросы, на которые она просто не могла ответить. Грудь словно придавили холодным металлическим прессом, горло сжимали болезненные спазмы, грозя задушить, но слез все не было. А еще она действительно не имела понятия, что же произошло с ее сыном, где и с кем он был все это время. Кто его так… Сквозь тупое оцепенение пробилась первая эмоция, за которую ей вдруг стало жутко неловко. Это был укол стыда. Что же она за мать такая? Что подумают люди?.. Как она объяснит произошедшее родственникам и на работе?.. Дверь открылась, и в смотровую зашел высокий пожилой мужчина. Он представился, наклонив голову, но его иностранное имя тут же вылетело из головы — она запомнила только, что в нем несколько раз повторялось «Дж». Он заговорил на английском, она сосредоточенно слушала, не понимая, к чему он ведет и чего вообще хочет от нее. А когда поняла, то схватила его обеими руками за ворот рубашки, одновременно чувствуя, как слабеют в коленях ноги. Каблуки заскользили по гладкой плитке пола, ярость, мгновенно вспыхнувшая, погасла, придавленная тяжелой плитой наконец осознанного горя. Она так и не дослушала конец объяснения, потому что с ней произошла натуральная истерика. Плевать было на стыд, на то, что на ее крики сбежался персонал клиники, на то, что все смотрели. Плевать. Когда по щекам побежали горячие долгожданные слезы, она почувствовала облегчение. Все-таки не чудовище.

***

Занимаясь вместе с мужем соблюдением ритуалов и организацией положенных церемоний, которые по всем законам психологии должны были помочь ей отвлечься, но ни черта не помогали, она думала о той истории, что рассказал ей Джозеф Джостар. Нориаки и правда не был обычным —она всегда это знала. Если подумать, то странности начались еще до его рождения. Результаты анализов сходили с ума, УЗИ даже на поздних сроках беременности не помогало определить, что же не так, и выдавало лишь размытые и невнятные изображения плода. Но самым невероятным было то, что она чувствовала себя хорошо, почти не мучилась от токсикоза и болей в ногах и спине. Муж и врачи паниковали и сходили с ума, уже даже вслух высказывая предположения, что ребенок может и не выжить и что, возможно, следует принять меры, пока не поздно. Она забросила работу на кафедре, много гуляла и успешно заглушала голос рассудка и мужа книгами и классической музыкой. Временами, очень редко, ребенок легонько толкал ее изнутри, словно подтверждая, что она все делает правильно. На удивление всем, кроме нее, он родился легко и быстро. Точно в срок, абсолютно доношенным и здоровым. Акушерка долго не могла добиться от него первого крика, но она знала, что так бывает, читала в одном журнале о здоровье. Кажется, ее новорожденный сын вообще спал и не захотел открыть глаза даже тогда, когда его положили ей на грудь — теплого, с налипшими на лоб влажными темно-рыжими волосами. Нори… Он был очень спокойным младенцем. Она пожимала плечами, слушая рассказы подруг и матери о бессонных ночах и изматывающем плаче. Нориаки спал хорошо, не доставлял ей слишком много хлопот, даже когда бодрствовал, — она никогда не задумывалась почему, просто решила, что ей повезло. И это было очень кстати, раз уж тогда как раз пришлось вернуться к научным исследованиям и заброшенной из-за беременности диссертации. Когда глаза уставали от стен машинописного текста, она вставала, подходила к кроватке и брала Нориаки на руки. Он хватался за пряди ее волос, смотрел — серьезно, она бы даже сказала, осознанно, если бы только он не был слишком мал для этого. Иногда таким же вдумчивым взглядом он надолго упирался в пространство за ее плечом. А потом улыбался так, будто за ее спиной кто-то проделывал смешные трюки или танцевал глупый танец. Но там всегда было пусто, сколько бы раз она ни оглядывалась. Когда Нориаки подрос, странности стало уже сложнее не замечать и списывать на ее разыгравшееся воображение или усталость. С полок падали вещи, открывались сами собой окна и двери, ощущение, что кто-то легонько трогает невидимым пальцем плечо, внезапно раздававшиеся шорох или стук могли напугать ее до полусмерти. Как ученый она старательно изживала в себе глупые суеверия, но тогда невольно начала задумываться о сверхъестественном. Он рисовал его. Начал рисовать практически сразу, как научился держать карандаш в руке. Просто зеленое пятно без определенной формы, потом фигуру примитивного человечка — палка-палка-огуречик. Зеленый призрачный друг, который, судя по рисункам, всегда был рядом. Она вешала их на холодильник, отмахиваясь от ворчания мужа, полагая, что это вполне нормально для возраста Нориаки. Пока как-то раз, во время визита родственников, тесть не спросил внука, кто его лучший друг. Нориаки показал пальцем куда-то вверх — под потолок, в пустоту. Улыбка дедушки сползала с лица, как слишком жидко разбавленная акварель — с бумаги. Она повела сына к психиатру. Врач провел необходимые исследования и тесты и развел руками — аномалий не обнаружено. Она выдохнула про себя с облегчением, торопливо записывая в блокнот рекомендации: не оставлять одного надолго, познакомить с детьми по соседству, учить переносить свои фантазии в творчество. По дороге домой она купила сыну больше цветных карандашей, мелков, фломастеров. Подружилась, наконец, с всегда слегка раздражающей ее соседкой, у которой был ребенок возраста Нориаки. Убедила всех и себя тоже, что Зеленый друг — просто забавное чудачество, которое пройдет с возрастом. Не прошло. Нориаки было пять, она в то время писала серию статей в американский научный журнал, была жутка занятой и раздраженной из-за того, что постоянно приходилось отвлекаться — на домашние дела, досужие разговоры. На сына. Муж как раз нашел новую работу, неотъемлемой частью которой были частые поездки по Японии и за границу, поэтому все свалилось на нее. Бесконечные разговоры про Зеленого друга к тому времени начали ее порядком раздражать, она старалась просто не поддерживать с сыном разговор на эту тему. Шутка и так порядком затянулась. Но Нориаки уже тогда был чудовищно упрямым. В один прекрасный момент она, не выдержав, шлепнула его, чтобы не мешал, чтобы дал хоть минуту посидеть в тишине и сосредоточиться… Он моментально побледнел — как она скоро догадалась, от ярости. — Почему ты меня не слушаешь?!! — Его голос еще звенел в ушах, когда она поняла, что лежит на полу в окружении книг, черновиков статьи и письменных принадлежностей. Телефонная трубка, сорванная с аппарата, беспомощно болталась на проводе; оттуда раздавались короткие гудки. Она даже не поняла, как упала с кресла. Нориаки смотрел на нее, тяжело дыша, и выглядел таким же сбитым с толку, как и она. В следующий момент его лицо исказила вдруг гримаса осознания чего-то ужасного, он сделал было шаг ей навстречу, его нижняя губа дрожала, а глаза наполнились слезами. Но, наверное, она в тот момент выглядела слишком испуганной. Наверное, на ее лице тоже отчетливо читалось то, что она поняла правду. Это сделал Зеленый друг. Нориаки убежал и весь остаток вечера не выходил из комнаты. Весь следующий день не смотрел ей в глаза. Она решила сделать вид, что ничего не произошло, — как и много раз до и после этого. Больше она никогда не поднимала на сына руку.

***

Конечно же, школа стала для него кошмаром. В лучшем случае он приходил оттуда притихшим и расстроенным, в худшем — в синяках и ссадинах. Учителя начали вызывать ее на личные беседы, где, потупив взгляд, аккуратно заговаривали о том, что Нориаки не хочет ни с кем не общаться. Однажды кто-то из класса бросил в него камень… Ее сын пришел домой бледным и, не отвлекись она вовремя от монитора компьютера, так и проскользнул бы в свою комнату незамеченным. Волосы на затылке были мокрыми от крови, белую рубашку пришлось выбросить. Он не плакал и не жаловался, просто хотел, чтобы его оставили в покое, но не понимал, почему для этого нужно все время врать. Дождавшись, пока снимут швы, она повела Нориаку к детскому психологу. Чтобы тот научил его лгать. Наверное, этот шаг и стал роковой ошибкой. Пропасть между ними росла. Хотя, если смотреть извне, то все в их семье более или менее налаживалось. Нориаки перестали задирать в школе, он хорошо учился и имел очевидные способности к рисованию. Ее заслуги наконец признали в научных сообществах Японии и мира, стали приглашать на международные конференции и симпозиумы. Муж начал прилично зарабатывать, и они переехали в дом побольше, перевели Нориаки в более престижную школу с художественным уклоном. Она ни слова не слышала больше о Зеленом друге — ей, наверное, стоило бы порадоваться этому, но что-то все равно не складывалось. Не стало между ними былой непринужденности, исчезла искренность. Она успокаивала себя тем, что ее сын просто растет и, как и все мальчики, постепенно отдаляется от матери. Это естественно. И все же она постоянно чувствовала себя неловко, как будто надо было извиниться, но она толком не понимала, за что, и, пытаясь заглушить это чувство, откупалась подарками: билетами на выставки, частными уроками рисования, дорогими альбомами с репродукциями картин на вощеной бумаге. Впрочем, муж не делал и этого. В разгар периода подросткового бунтарства и максимализма Нориаки ушел с головой в игры на приставке, отрастил волосы, проколол уши… Она ждала, что на этой почве возникнут новые конфликты, но его отцу, кажется, было просто все равно. Он редко бывал дома, а когда все-таки появлялся там, Нориаки демонстративно не выходил из комнаты. Она пыталась, пока могла и пока жутко не устала от этой роли, быть связующим звеном, предпринимала попытки достучаться до кого-нибудь из них. Нориаки не вступал в открытую конфронтацию, но продолжал все делать по-своему: научился этим мудреным штучкам у психолога, к которому она же его и привела когда-то. Муж просто молчал и игнорировал ее слова. Правда, однажды он напился больше обычного в пятницу после работы и наконец выплюнул ей в лицо все претензии, что копились годами. Она слишком мало времени уделяла их браку. Она ушла в науку с головой. Она потакала фантазиям и капризам сына, который растет неизвестно кем… Каким-то психом. И вообще, — тут он запнулся, но в таком состоянии просто не смог бы удержать все то дерьмо, что просилось наружу. Этот выродок, которого все называют его сыном, даже не похож на него. И ни на кого в их семье не похож. Может, она нагуляла его от кого-нибудь из своих научных руководителей-педи… Она ударила его по лицу — сильно, тыльной стороной ладони с размаху. Из разбитой губы брызнула кровь. Он замолчал. Она бы убила его, если б не замолчал. Но сказанных слов все равно уже было не вернуть. Они стали много путешествовать. Муж вдруг начал брать их с Нориаки в свои поездки; она не отказывалась, так как это была хорошая возможность поддерживать связи в научных кругах по всему миру. А Нориаки… кажется, он просто был не против пропустить школу лишний раз. Наверное, они выглядели довольно странно со стороны: муж, не прекращающий ни на минуту телефонных разговоров и прячущийся за газетой, она, уткнувшаяся в книгу, и их сын, увлеченно строчащий что-то в путевой дневник. Все чувствовали себя неловко, ссоры вспыхивали просто на ровном месте, ужины проходили в давящем молчании. Бессмысленная затея. Все тот же откуп, что и ее беспомощные попытки заполнить пустоты в отношениях с сыном дорогими подарками. Тогда она еще не знала, что у мужа появилась любовница. Агрессии стало меньше, вины — больше. После поездки в Египет что-то будто сломалось окончательно. В одну из последних ночей в Каире Нориаки вернулся с прогулки весь в крови. Ровным голосом сказал, что на него напали мальчишки-хулиганы, которых и правда много на улицах города, — и, не дав ей задать ни одного вопроса, надолго закрылся в ванной. Утром, когда он вышел к завтраку, на нем не было ни царапины. Какие-то странные хулиганы… Впрочем, она живо отмела все сомнения — главное, что ее сын в порядке, ведь так? Но он был не в порядке. Невесть откуда появились холодность, надменность… жестокость? Иногда он смотрел на нее так, будто не прочь был снова хорошенько приложить ее о пол, на этот раз с полным осознанием своих действий. Спустя пару месяцев после возвращения из поездки потребовал перевести его в другую школу. Выставил ультиматум, не потрудившись даже объяснить причины. Отцу к тому времени стало окончательно плевать на их семью, поэтому он подписал бумаги не глядя. Ее мнением даже никто особенно не интересовался. В ту ночь ее разбудил грохот, доносившийся со второго этажа. Поднявшись по лестнице, она заметила тонкую полоску света под дверью в комнату Нориаки. На часах было три ночи, поэтому она не собиралась сдерживаться, но когда распахнула дверь, слова застряли в горле, так и не сорвавшись с губ. В воздухе парили книги, настольная лампа, даже стул. Она потерла слипшиеся после неудачных попыток заснуть веки — но это был не сон. Нориаки стоял возле своей постели и, кажется, не обращал на нее никакого внимания. Его лицо искажала пугающая злобная сосредоточенность, по лбу стекали медленные капли пота, будто он был поглощен чем-то, отнимающим много энергии. Впрочем — она снова взглянула на летающие под потолком вещи — так оно и было, наверное. — Убирайся отсюда! — от неожиданности она вздрогнула и сделала шаг назад, больно ударившись щиколоткой о дверной косяк. Испугали не слова — они часто ссорились, и Нориаки откровенно не любил посторонних в своей комнате — испугало то, с какой интонацией они были сказаны. От сына исходила неведомая ей до этого темная энергетика; почти осязаемое физически, хоть и невысказанное вслух обещание сделать больно, если она осмелится ослушаться. Она замерла, не зная, что делать. Страх гнал прочь, убеждал спуститься вниз по лестнице бегом, закрыть за собой дверь спальни на ключ, забраться в постель и накрыться одеялом с головой для верности. Но все еще теплившийся в ней материнский инстинкт орал, что с ее сыном что-то сильно не так — и дело не в способности заставлять предметы летать. Ему нужна помощь. Она набрала в грудь побольше воздуха и тут внезапно осознала, что Нориаки полностью голый. Последний раз она видела его без одежды лет двенадцать назад; еще в детском саду он категорически отказался принимать ванну при ней. Тем неудобнее было видеть его таким сейчас… и дело не только в наготе. Его плоть была… возбуждена, и довольно сильно. Нориаки нагло посмотрел ей прямо в глаза и криво усмехнулся. Она беспомощно моргала. Его ладонь медленно поползла от груди вниз к животу, к темным волосам в паху, к… Внутренности словно обдало кипятком, когда она осознала, что он собирается сделать. Ее охватила самая настоящая паника, вдохнуть не получалось, перед глазами все плыло. Он ведь заставит ее выйти из комнаты, так или иначе, правда? Услышав стон, она усилием воли заставила себя сфокусировать взгляд на сыне. Он вздрогнул всем телом, словно его вдруг прошило электрическим разрядом, поднял руку к виску и поморщился. Все вещи с грохотом попадали на пол. Словно очнувшись от гипноза, он удивленным взглядом обвел комнату. Затем посмотрел вниз и мучительно покраснел. В его глазах больше не было злобы и подавляющего превосходства — только боль и стыд. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Ей хотелось броситься к нему и сжать в объятиях, встряхнуть и трясти, трясти, пока он наконец не станет прежним Нориаки. И два этих взаимоисключающих желания держали ее на месте, не давая шевельнуться. Нориаки заплакал. Остервенело вцепился пальцами в растрепанные рыжие пряди. — Мама… — Он двинулся в ее сторону, сделав первый нерешительный шаг. Но в тот момент она все-таки поддалась слабости. Испугалась. Смутилась. Отвела взгляд. Нориаки замер, мгновенно считав ее неуверенность. Она хотела протянуть ему руку, даже почти подняла кисть в воздух, но что-то как будто мешало ей, не давало решиться и поднять глаза на своего сына. Он обреченно вздохнул, и она медленно вышла из комнаты в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь. Так и не посмотрев в его лицо. Как же сильно она потом ненавидела себя за это… Утром они оба сделали вид, что ничего не произошло. Нориаки был тихим, она — наоборот, чрезмерно говорливой. Он встал из-за стола, едва притронувшись к еде, поблагодарил за завтрак и, накинув белый шарф и взяв портфель, вышел из дома. Больше она его не видела.

***

Стояла июльская удушливая жара, когда она решилась наконец собрать его вещи. Комната Нориаки и дальше стояла бы нетронутой, но она переезжала на отдельную квартиру, и оставить все в доме, дав мужу шанс распорядиться вещами по-своему, читай — выбросить как бесполезный мусор, казалось ей кощунством. На решение, что оставить себе, что передать социальной службе, что действительно стоит выбросить, не было времени — снаружи ждало грузовое такси. Так что она просто складывала в коробки все подряд: одежду, книги, тетради, пластинки, скетчбуки, коллекцию картриджей для игровой приставки. Через час она закончила, выпрямилась, смахнув со лба взмокшую прядь волос, и взглянула на результат своей работы. Коробок получилось совсем немного — три большие и три чуть поменьше. От того, как мало места занимали все вещи ее сына, захотелось расплакаться. Затем она вспомнила, что, кажется, была еще одна коробка с детскими вещами Нориаки — на чердаке. Коробок оказалось две, и, потянув верхнюю за край, чтобы поднять ее, она неосторожно задела нижнюю, которая выглядела более ветхой и потрепанной. На пол вывалился ворох документов — старые медкарты, ежедневники, школьные табели успеваемости. Ворча, она принялась собирать их в неаккуратную стопку, но взгляд вдруг упал на измятый альбомный лист, где неуверенной детской рукой был выведен человечек. Рисунок уже выцвел от старости, но было отчетливо видно, что человечек зеленый. За руку его держала девочка с темными волосами, одетая в розовое платье. Странно — она не помнит, чтобы Нориаки рисовал Зеленого друга с кем-то, кроме себя. Она веером развернула другие рисунки на полу… и едва не задохнулась от внезапно пронзившего осознания, от рухнувших на нее горой воспоминаний, впервые обретших ясность и смысл за многие годы.

***

Она не знала, с чего начать, поэтому просто положила возле новенького надгробия из гладкого мрамора потрепанную книжечку в полумягкой обложке — свой детский дневник. В конце концов, там было все, о чем она хотела рассказать. Друг, которого никто не видел, их веселые проделки и фокусы; мама, которая почему-то часто плакала; бесконечная вереница врачей, горькие таблетки, от которых ей все время хотелось спать; долгие беседы с седым психиатром, который вкрадчивым голосом убеждал, что она сможет играть и танцевать как прежде, если будет послушной девочкой. Однажды вечером она, как и учил врач, сказала своему другу, чтобы он уходил, что она не хочет его видеть, что это из-за него ей все время плохо. Что он ей больше не нужен. И он ушел. Оставил ее лишь со смутными воспоминаниями о себе, которые со временем совсем стерлись, да с видимостью нормальности, которую она всю свою жизнь пыталась не совсем осознанно поддержать и защитить. Наверное, обиделся. Джозеф Джостар говорил о том, что природа стендов практически не изучена наукой, никто не знает причин, по которым они появляются у людей. Или исчезают — как у нее. Она помнит, что скучала по нему — правда, совсем недолго, скоро другие впечатления и события завладели ее мыслями, сменяя друг друга, как разноцветные узоры в калейдоскопе: переезд в Токио, смерть отца, начальная школа, новые друзья, поход в планетарий и проснувшийся после него первый интерес к науке. Не было ощущения, что она потеряла что-то важное, свернула не туда, сделала неправильный выбор. Хотя можно ли назвать это выбором?.. Нориаки не такой. Вспоминая каждый его синяк и царапину, что ей пришлось обработать перекисью, она думала, что он не смог бы приспосабливаться всю жизнь, как это делала она. Не смог бы отказываться от себя вечно. Подсознательно она все время чувствовала, что именно причиняет ему боль, где берут истоки его замкнутость и постепенно, с годами, нарастающее между ними отчуждение. Она перебирала в уме разные мелочи, сценки, врезавшиеся в память, разговоры… Иногда она целый день могла посвятить одним лишь воспоминаниям. Как жаль, что последняя деталь этого сложного паззла обнаружилась так поздно… Без нее она будто неотрывно смотрела на сына семнадцать лет и не видела его. Возможно, это просто игры разума, самозащита, попытки слабой и несовершенной человеческой психики избежать колоссального стресса, но она не могла не задумываться об этом. О том, что даже если бы она помнила все свое детство в мельчайших подробностях и поняла сразу, что происходит с Нориаки, даже если бы уделяла больше внимания ему и меньше — спектаклю под названием «У нас абсолютно нормальная семья» — все это не гарантировало бы другого конца. Она точно так же могла бы сидеть сейчас возле могилы сына и гнать прочь мысли о том, что через неделю ему исполнилось бы восемнадцать. Это лишь догадки, предположения, вероятности… И, конечно, они не умаляют ее утраты и не делают ее ношу легче… Ну, может, самую малость. В кустарнике неподалеку стрекотали цикады, на кладбище не было ни души — кто же еще пойдет сюда в такую жару? Легкий ветерок гулял в проходах и на дорожках, поднимая в воздух белесую пыль, трепал ее волосы. Постояв еще немного, она пошла к выходу, оставив дневник лежать возле надгробия. Пускай будет там. Нужные слова так и не пришли, поэтому она решила, что, наверное, сегодня в них нет необходимости. Может, в другой раз она будет хотя бы отчасти такой же храброй, как ее сын.