Переосмыслить всё...

      Я иду по мосту. Лёгкий ветер играет с прядями моих волос, холодит кожу, будто проверяет — жива ли я ещё. Кончики пальцев скользят по перилам, изъеденным временем и чужими прикосновениями.       Машины проносятся мимо — одна за другой, без остановки. Люди спешат куда-то по своим делам, не оглядываясь. Им больше нет дела ни до Голодных игр, ни до тех, кто отдал свои жизни ради чужого развлечения. Ни до меня. Наверное, так даже лучше.       В уголках глаз скапливаются слёзы, тяжёлые, упрямые. Я не вытираю их сразу — позволяю им скатиться, словно они имеют на это право. Да, Игры сломали меня. Я могла бы кричать об этом на всю улицу, сорвать голос, звать на помощь — но никто всё равно не услышит. Огненную Китнисс давно облили ледяной водой. Оставили только пепел.       Я продолжаю идти вдоль моста, стирая слёзы тыльной стороной ладони. Медленно. Почти машинально. Что я здесь делаю? Сейчас расскажу.

***

      Пит сидит за столом напротив меня. Действие охмора ещё не прошло полностью: это заметно по тому, как напряжены его плечи и как он сжимает пальцы, будто боится потерять над собой контроль. Он старается подавить в себе зверя, удержать его внутри. Ему страшно — так же, как и мне, — но причины этого страха разные. Мы боимся потерять друг друга, боимся потерять самих себя, боимся не пережить всё это до конца. Я давно понимаю, что прежней мне уже не стать.       В горле застревает ком, глаза наполняются слезами. Пит смотрит на меня внимательно, слишком внимательно — так смотрят люди, которые и без слов понимают, насколько всё плохо. Он знает, как мне тяжело. Как нам тяжело. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь успокоиться. Иногда мне помогает память, хотя чаще она становится моим врагом. Всё зависит от того, что именно я вспоминаю. Сейчас я вспоминаю Прим. Мою Прим — того беззащитного ангелочка, которого я спасла на Жатве, но всё равно не смогла уберечь. Где ты сейчас? Хорошо ли тебе там? Есть ли место, где больше не больно? Сойку, которую я когда-то подарила ей, я до сих пор храню у себя. Потом она стала символом восстания, но для меня она навсегда останется подарком Прим. Это почти единственное, что у меня от неё осталось. Конечно, Лютик не в счёт. Я всё ещё ненавижу этого оборванного котяру, но продолжаю заботиться о нём. Ради Примроуз. Из груди вырывается всхлип. Как же мне её не хватает. Я бы отдала всё, лишь бы она жила. Снова слышать её голос, поправлять её утиный хвостик, говорить ни о чём — просто быть рядом. Вдох, выдох.       Чувствую тёплые руки на своих плечах и сразу понимаю, что это Пит. Значит, я снова не смогла сдержать эмоции. Я медленно встаю из-за стола и целую его в щёку. В этом жесте нет ни пафоса, ни обещаний — только тихое осознание того, что в мире всё ещё есть человек, который останется рядом, несмотря ни на что.       Я дохожу до ванной комнаты, снимаю с себя одежду и встаю под душ. Тёплые струи воды скользят по лбу, щекам, шее, ключицам. В такие моменты я могу немного расслабиться и не думать ни о чём. Это помогает забыться, спрятаться от реальности и от призраков прошлого, которые преследуют меня изо дня в день. Смириться трудно. Начать новую жизнь или продолжить старую — ещё труднее. Но я должна справиться. Ради Пита, ради Руты, Финника и всех, кто отдал свои жизни на этих проклятых Голодных играх. Ради победы. Ведь удача, возможно, ещё на моей стороне.