Братик

Он впервые увидел его за столом кафе. Отец взял и притащил за их стол какую-то женщину, а с ней был Чимин. Всклокоченный, пухлощекий и всего боявшийся. Потом отец притащил эту женщину в их дом, и с ней опять притащился он. Юнги запирался от него в своей комнате, кричал, чтобы он не подходил к нему, пинал ногами и неистово ненавидел. Чимин продолжал тянуться своими маленькими ручонками и повторять «братик», как сказали ему их теперь уже общие родители. — Никакой ты мне не брат! — кричал Юнги и громко хлопал дверью. Отец пытался его вразумить, подкупить игрушками, запугать угрозой наказания — все без толку. Юнги до трясучки хотел, чтобы их счастливая на двоих с папой жизнь вернулась назад, а эта шумная женщина забрала своего никчемного сына и ушла. Но с каждым годом все больше убеждался, что так не будет. Отец был поразительно счастлив со своей, как говорили соседи, милой женой, целовал ее в носик на кухне, а Чимину, как младшему, приносил игрушки. Юнги игрушки выбирал всегда сам, но когда видел, как счастливый братец вертит в руках очередную машинку и тихо говорит «спасибо, папочка», еле сдерживался, чтобы тут же не подбежать, отнять и растоптать ногами подарок, а самого Чимина избить. Он бил его потом. Когда никто не видел. А Чимин плакал молча, прикрывал ручками места, куда достали ноги Юнги, смотрел своими честными зареванными глазами, и каждый раз повторял: — За что, братик? И никогда Юнги не сдавал. Мать, отмывая его в ванной, не раз с ужасом восклицала «какие жуткие синяки, откуда это, Чиминни?», а он врал, что упал, потом снова врал, когда Юнги звали в зал и устраивали допрос, заступался за него и клялся, что братик его не обижает. Юнги это бесило еще больше, он, может, разок получив за побои от отца, успокоился бы, но нет же, добрая душа Чимин, и откуда только в нем было столько упрямства в пять лет? А потом они пошли в школу, вместе в один год, хотя Юнги был старше, но Чимин был «очень умненький малыш, чего дома держать?», и это стало еще одной причиной его ненавидеть. — Чертов умник! — шипел Юнги, разбрасывая с парты вещи брата, пока тот, не поднимая глаз, молчал и привычно ждал, пока гнев утихнет. — Чертов заучка! — рычал старший, когда в средней школе при очередной раздаче промежуточных оценок Чимин снова оказался среди первых по успеваемости. И снова швырял вещи в разные стороны. — Гребаный педик! — летело Чимину вслед в коридоре, когда его бедра, натруженные балетом, уже не вмещали ни одни штаны школьной формы. Юнги так и остался худым и бледным, а Чимин, хоть и не перегнал в росте, в комплекции уже был вдвое больше к пятнадцати годам. Мама больше не мыла сына в ванной, и не видела синяков, которые стали друзьями Чимина с пяти лет, но, растирая их мочалкой, Чимин с грустью думал каждый раз, что он полнейший неудачник. Потому что только такой лузер, как он, не смог бы найти общий язык со сводным братом за столько лет. Потому что он любил своего брата, несмотря ни на что. Друзья спрашивали его — почему он терпит это, если может разок вмазать своей сильной рукой по наглой роже, и Юнги свалится, а Чимин, закрывая живот в углах коридоров, пока Юнги его бил, боялся даже глаза поднять. Тогда, в детстве, он не сопротивлялся, потому что думал, искренне думал, что если он ударит своего бледного худенького брата, что-нибудь сломает ему. Верил, что однажды Юнги надоест его ненавидеть, и они подружатся. Сейчас, спустя так много лет и синяков, нескольких сломанных ребер, бесконечной лжи родителям и ежедневных издевательств от Юнги и его компании, Чимин знал только одно — если брат узнает, во что выросла чиминова забота о слабеньком старшем, он его просто убьет. Однажды Юнги, схватив его за шею, вжал в угол комнаты, так сильно сдавил горло, что Чимин еще неделю ходил в свитерах с высоким воротом, чтобы скрыть отпечатки пальцев. Но волновало его не это. А то, что губы брата коснулись его собственных в пылу гневной тирады, так близко Юнги склонился к его лицу, в очередной раз рассказывая, как его бесит Чимин, его трусость и его молчаливость, что он похож на тихушного маньяка, что спит, наверное, с ножом под подушкой, только это не спасет его, если он достанет Юнги до предела, и он решит его прибить. Чимин хватал ртом воздух со свистом, судорожно сглатывал в тисках худых пальцев, и радовался, что его вспыхнувшее красным лицо можно было списать на удушье. Учителя хвалили младшего брата, корили старшего, по коридорам снова неслось «ботан» и «заучка», но, когда не Юнги, а его товарищ саданул Чимину по голове рюкзаком, младший осознал вдруг, что до этого его никогда никто, кроме Юнги, физически не трогал. Словами — да, парту изрисовать, мелом форму измазать, но никогда — ударить. А еще — что ощущения у него от чужого удара совсем не такие, как от рук брата. Потому все в коридоре замерли, когда Чимин почесал ушибленный затылок, остановился и громко сказал: — Сюда иди, тварь. И повернулся к уже ушедшему с друзьями парню. Тот удивленно обернулся, ткнул пальцем себе в грудь, мол «это ты мне?», а Чимин уже шел к нему широкими шагами, и не успел обидчик обменяться смешками со стоявшими рядом, как сильная рука врезалась ему в шею, отбросила назад, выдавив из горла испуганный всхрип, и парень пролетел метра два назад, пока падал спиной на пол. Чимин поправил рюкзак, наградил лежащего напоследок угрожающим взглядом, и повернулся, чтобы уйти, куда шел. И встретился взглядом с Юнги, с холодным презрением наблюдавшим за происходящим. Это был последний раз, когда Чимина трогали. Даже Юнги. Даже словом. Больше он не получал в свой адрес ни одной издевки. Дома брат сразу же запирался в комнате, и Чимин лишь грустно смотрел на дверь, припав виском к стене напротив. За общими завтраками Юнги не смотрел на него вообще. Не пытался кинуть чем-нибудь исподтишка, пнуть под столом ногой. Молча ел и уходил первым, даже не показав на прощание жест пальцем по горлу у двери за спинами родителей. В его глазах Чимин больше не видел презрения. Но это его не радовало. Потому что Юнги больше не касался его. Не подходил так близко, что было слышно его агрессивный парфюм. Не приближался настолько, что можно было ощутить тепло его холодного на вид бледного тела. Не притрагивался своими ледяными пальцами так, что тугой узел, не страха, нет, чего-то немыслимого и волнующего скручивался у Чимина в животе, заставляя метаться потом всю ночь по постели в испарине и не понимать, что происходит. А Юнги изучал ночами потолок и думал о том, что всю жизнь презирал Чимина за то, кем он не являлся. Снова и снова перед глазами пролетал его друг, запущенный в полет рукой младшего, взбугрившейся мышцами, снова этот тяжелый взгляд в повороте, сменившийся привычным полуиспугом, когда встретился с его собственным. Чимин не был ни слабаком, ни трусом. И если взять это за основу — то для Юнги была отпущена какая-то привилегия, разрешение мучить и унижать, столько лет без единого протеста, и причина этого была еще более непонятна, чем осознание нового Чимина. Юнги вспоминал полные молчаливых слез глаза, наблюдающие, как его нога крошит в куски очередную игрушку, сжимающиеся кулачки, которые кусали зубы, и то, как он думал, что так Чимин пытается не зареветь в голос, причиняя себе боль. Вспоминал, как держал руку под водой, косясь, не смотрят ли с пляжа родители, а сквозь сантиметры изломанной влаги на него смотрели распахнутые глаза, пока вверх поднимались пузырьки воздуха, шея в пальцах дергалась судорогами, руки держались за его ноги, и даже не пытались дернуть, чтобы спастись, глаза просто покорно ждали — отпустит он или нет. Потом мать кричала, что Чимину еще рано пытаться нырять в десять лет, вон как он надрывно кашляет, захлебнувшись, а Чимин косился на Юнги, выплевывал воду из легких, и в очередной раз спрашивал одними глазами — за что? Тринадцатилетний Чимин, лежащий на кровати на боку с выбритым и заштопанным затылком, промокшая красным ткань на швах. Юнги зашел в ванную чистить зубы, а там уже был младший, собирался мыться, почти голый. Смущенно натянул обратно уже спущенную резинку трусов, хотел собрать свои вещи и выйти, но случайно коснулся голым боком Юнги, того передернуло, и он с силой пихнул младшего от себя. Чимин приложился головой об ванну, потерял сознание, и это было впервые, когда Юнги пытался его поднять, потому что кровь растекалась лужей, страшно стало, что он малого прибил, и пока на крик прибежала мать, Юнги весь перемазался в крови, зовя Чимина по имени и прижимая к себе. И это он ему простил. И в этом прикрыл, сказав, что сам поскользнулся. Почему? Юнги вспомнил, как тем же вечером, когда увидел, как Чим постоял за себя, зажал в углу незадачливого обидчика и, напинав ему под ребра, зачем-то сказал, чтобы не смел Чимина больше трогать. Почему? И почему он плачет ночами сейчас, вспоминая, как по красным щечкам текли слезы, пока пухлые пальчики цеплялись за его руки, а тонкий голосок умолял тихо, чтобы слышно было только им: — Братик, пожалуйста, не злись на меня! Я люблю тебя, братик! А он отпихивал малыша ногой больно, добавлял пинка в живот и убегал, пока Чимин душил в себе всхлипы, свернувшись в клубок среди обломков игрушек. Глупая, слепая ненависть выросла вместе с Юнги, и если ребенка, не хотевшего принимать в их с отцом дом чужих, еще можно было понять, то взрослого, продолжавшего без причины, просто по привычке, мучить доброго и безобидного малыша не мог оправдать даже сам Юнги. Как же он был счастлив увидеть, что Чимин дал сдачи! Как подпрыгнуло его сердце в груди от осознания, что можно прекратить строить из себя монстра хотя бы под предлогом того, что можно выхватить в ответ. И Юнги спросил себя — почему нельзя было раньше прекратить? Нельзя было. Потому что младший, покорно позволявший его рукам себя терзать, ворошил в нем такие эмоции, что, когда до повзрослевшего Юнги дошло, что они из себя представляют, он подумал, что сошел с ума. Но остановиться не смог. Как наркотиком упивался он подчиненностью в глазах, как крепким спиртом дурманило голову ощущение пульсирующей кожи под пальцами, остающиеся на ней синяки, как метки, и случайное касание губами он проигнорировал как бы, а самого чуть не разорвало. Руки сами собой тянулись туда, где ныло и горело возбуждение, Юнги проклинал себя, обзывал чертовым пидарасом, мучился долго, так долго, что опять перекинул эту бессильную ярость на Чимина, который снова стал причиной его дискомфорта, только уже не по причине своего присутствия, а совсем по другой, но виноват все равно был он, и получал за это снова и снова, а брат бил его, запоминая ощущения кожи в руках, чтобы ночью опять грызть подушку и сверлить взглядом стену, за которой лежит причина всему, даже не подозревающая ни о чем. Первый класс старшей школы. Чимину почти семнадцать, Юнги восемнадцать, и в новом окружении очень быстро стало ясно, кто из них двоих вырос красавчиком милашкой, а кто угрюмым обитателем задних парт, который одним взглядом распугивал всех желающих пообщаться. И с этих задних парт Юнги со скрежетом зубов наблюдал. Чимин — староста класса. Чимин — член школьного совета. Чимин — тот, чью парту завалило коробками конфет и открыток в день, когда можно направо и налево раздавать все эти любовные писульки, повязанные дурацкими бантиками. Чимин — любимец школы, девчонок, учителей, Юнги — в одиночку гоняет мяч на площадке за школой, прогуливая уроки, курит, как паровоз, голос его все больше хрипнет, а одиночество мерит глубину возможного. Старые дружки раздражают, оставшиеся на том же уровне развития, что и в младшей школе, гребаное быдло, а Юнги, хоть и упрямый троечник, все же не дурак, и прекрасно знает школьную программу, другое дело, что к доске ходить не выносит, предпочитая словить неуд, чем торчать, как идиот, перед всем классом, рассказывая наизусть стихи. Он их знает наперечет, зачитывается и пишет свои, только никому не показывает. У него неуды пять через один по всем предметам — пять за ответы на уроках и одно отлично за тест, перекрывающее неуспеваемость и прогулы, и как результат — учителя, подозревающие в списывании, допросы у директора, шепот за спиной среди одноклассников.

Глаза твои тихо Смотрели в меня Не слушая доводы боли. Так долго и глухо Ты верил в меня, Пока я писал наши роли

Рука учителя резко и неожиданно придавливает ладонь. — Я так и знал, что ты списываешь, оболтус! Он выдергивает из-под бланка теста бумажку, Юнги пытается отобрать, вскакивает с места, но учитель отводит руку в сторону, а любопытные взгляды уже впиваются в столбик текста. — Что тут у нас… Оу… Учитель, поняв, что на листке совсем не шпаргалка, поправляет очки и вчитывается. — Верните! — На уроках нужно учиться, а не стихи писать, Мин Юнги! — Стихи? — раздается по классу удивленный гул, — Этот маньяк стихи пишет? Юнги делает шаг вперед, готовый к отчислению, скандалу, даже драке, но замирает, когда видит, как встает и быстро идет к учителю Чимин, вырывает у него из рук листок, сворачивает и прячет в карман. — Чимин? — ошарашенно смотрит не ожидавший такого учитель, — Ты чего? — Разве вам не известно, что нельзя читать чужое без спроса?

Вернуть невозможно И переиграть Я все безнадежно разрушил. Ты знаешь, так сложно Себя разломать. Прости мою черную душу…

Чимин сидит на трибунах стадиона, где обещал Юнги ждать его, чтобы отдать листок, сидит уже час, но брат не приходит. Поэтому Чимин не выдерживает и раскрывает бумагу, вчитываясь с волнением в строки. Сердце клокочет в груди, обезумевшее от догадки. — Юнги… Шепчут губы, смакуя соленую влагу. Ветер треплет края бумаги в пальцах, Чимин давится эмоциями, пытается заставить себя поверить, что ему показалось, что он увидел то, что хотел, но не получается. Юнги снова ударил его. Ударил, как никогда, в самое больное, туда, куда Чимин был уверен, никто никогда не дотянется. Но у Юнги, видимо, пропуск во все глубины младшего, и он их безошибочно находит раз за разом с того самого дня, как впервые сказал «ты мне не брат». Сбившееся дыхание, боль от напряжения в сильных ногах, Чимин бежит, не замечая ничего вокруг, с грохотом врывается в дом, проносится мимо удивленной матери и через три ступеньки взлетает на второй этаж. — Юнги! Ты там? Прямо физически ощущает, как за привычной читкой из динамиков в комнате под дверь расползается к ногам волнение. — Я вхожу! — Убирайся! — раздается с кровати, когда Чимин открывает дверь и входит в полумрак. В воздухе витает запах сигарет. — Брат… — Сколько тебе раз повторять, придурок! Я тебе не брат! Чимин закрывает дверь, щелкает замком, Юнги смотрит на это настороженно и спрашивает: — Что ты делаешь? — Избей меня. — Что? — Избей меня снова, если хочешь. Крепкие ноги коленями по постели, в глазах — пятилетний малыш, протягивающий игрушку и просящий «поиграй со мной, братик». Вместо игрушки лист бумаги, вместо малыша — шестнадцатилетний красивый парень. — Ударь меня, если хочешь. Но не думай, что я страдал. — Если не заткнешься, пожалеешь! — Заставь меня пожалеть! — Чимин! — А потом скажи, что вот это не обо мне, — показывает на строчки на бумаге, — И если да, то я точно пожалею. Кулак прилетает в челюсть не то чтобы неожиданно, но все же ощутимо. Чимин валится на постель и смеется. — Как же я скучал! — Чертов придурок! — шипит Юнги. И снова бьет. Чимин, как и раньше, не сопротивляется, только тихо поскуливает, когда удары опускаются на ребра, на грудь, ждет, ждет того самого, и когда пальцы впиваются ему в шею, перекрывая воздух, он на излете дыхания выплевывает: — Я все еще верю в тебя… Юнги становится еще бледнее обычного, потом резко наливается алым, разжимает хватку и смотрит испуганно и недоверчиво. — Братик… — шепчет Чимин сиплым от удушья голосом. — Заткнись! — Я люблю тебя, братик. Юнги перекашивает болью, он наотмашь бьет ладонью по лицу, и на щеке Чимина расцветает отметина из пальцев. — Люблю. Еще пощечина. И еще. Звонко и яростно звучат шлепки по комнате, а Чимин улыбается, как десять лет назад, и упрямо повторяет свое. — Брат… Рука замирает на полпути. — Ты еще не понял? Каждый твой удар для меня — прикосновение. Взгляд Юнги колючий и недоверчивый. — Когда ты меня бьешь — ты рядом. Снова гримаса боли. — Задуши меня, если хочешь. Если это будут твои руки — я не против. — Чимин… — Хоть раз назови меня братом. — Чимин! — Убей, но назови, сволочь! — Чимин! — Ублюдок. Чертов трусливый ублюдок! Лист бумаги летит Юнги в лицо, Чимин встает с кровати и идет к выходу, смахивая рукавом злые слезы. У самой двери его толкают с силой в стену, так, что он больно впечатывается в нее лицом, разворачивают, и снова холодные пальцы ложатся туда, где уже краснеют завтрашние синяки. — Ты хочешь быть мне братом? — Хочу! — Зачем? — Хочу, и все! — Зачем? — Чтобы, когда ты будешь писать обо мне, ты называл мое имя. — У меня и так уже тобой исписаны все стихи! — А у меня тобой исписано все тело. Кровь ударяет в голову Юнги от этих слов, когда он рисует в мыслях то, что Чимин говорит. — Ты, мелкий! — Твой младший брат. — Мой младший брат. — Повтори. — Брат… — Еще! — Брат. Дыхание в дыхание, рвано и жарко, потому что Юнги мотнул головой и снова мазнул по чимовым губам своими. А младший втянул с шумом воздух, и объяснения стали ненужными, оба поняли, что у двоих одинаково, что мысли в одну сторону, и что времени потеряно больше, чем много. — Я люблю тебя, брат, — последнее, что скажет Чимин перед тем, как тот, кто отбивался от него столько лет, вцепится в него не менее сильно, чтобы вжать в стену жадным изголодавшимся поцелуем. Юнги потом осознает, насколько маленькому братику нравится, когда он избивает его. Когда будет любить покрытое синяками тело, а младший будет ночами скулить от удовольствия так же тихо, как плакал в детстве. Чтобы родители не услышали и не наказали братика. Чтобы он не перестал его касаться.