Песнь Света

Она стояла на галерее, окружавшей внутренний дворик. Из церкви доносились медленные тягучие песнопения, голоса сестер взмывали ввысь, и ноты были так пронзительны и чисты, что казалось, они должны вот-вот сорваться, потому что такой красоте не место в мире смертных. Она стояла, прислонившись к одной из колонн, что поддерживали крышу галереи, и вечерний воздух, проникая под длинные одеяния, щипал ее за ляжки с грубостью пьяного матроса. Ночи становились все холодней, и розы в церковном дворе уже отцветали, усыпая каменные плиты красными лепестками. Сестры пели. - Преподобная мать... Она обернулась. В тени кто-то стоял, но силуэт его таял и расплывался в синих сумерках, как будто в глаз ей попала соринка. - Мать... – эхом отдалось в галерее, и от этого слова у нее сладко замерло сердце. - Матушка... Она улыбнулась. Первый раз он приснился ей в начале весны, перед самым праздником сева. Ее помощница заболела, и преподобная мать была вынуждена одна заниматься всеми делами. Она уставала за день, и ночи ее пролетали в один миг – краткие, темные, без сновидений. Но в тот раз она видела сон, и в этом сне какой-то мужчина звал ее и протягивал ей руку. Он был высок и худощав, одет в длинную робу, и более походил на жреца, чем на мага. Лица она разглядеть не могла, но все же человек этот казался ей знакомым. Она плакала и пыталась бежать, но не могла пошевелиться, как будто тело ее превратилось в камень. Мужчина продолжал звать, костлявой рукой он неловко гладил ее по голове, как больное животное, и его слишком длинные ногти царапали ей макушку. От его странной ласки ей хотелось кричать, но она не осмеливалась. Внезапно она поняла, что слышит, как вдалеке сестры поют гимны – должно быть, музыка звучала все это время, но она была слишком напугана, чтобы слышать ее. Она попыталась сосредоточиться на ней, но мужчина все гладил ее – по голове, по лицу; теперь это не пугало ее, а раздражало: он мешал. Тогда она открыла рот – так широко, как только могла; она никогда и не думала прежде, что рот можно открыть так широко – и изо всех сил вцепилась в его пальцы. Они легко хрустнули у нее в зубах, как будто она раскусила куриную косточку. Мужчина коротко вскрикнул и вырвал руку из ее пасти, оставляя у нее во рту полоски содранной кожи и жестких сухожилий. Она проснулась в слезах. Ее звали Матерью, как всех настоятельниц, хотя у нее никогда не было детей. Молодость ее миновала, но не была она и старухой, и все еще ежемесячно находила на нижнем белье пятна свежей крови. Когда это случалось, в первую минуту в ее голове всегда мелькала одна и та же глупая мысль – я еще могла бы родить. Разумеется, она тут же отбрасывала ее, загоняя в дальний угол сознания, как нерадивые служанки заметают сор под ковры. Как все священницы, вслед за святой Андрасте, она - невеста Создателя, и мать всех верующих, будь они молоды или стары, богаты или бедны, уродливы или красивы; отцы бывают требовательны и жестоки, но матери принимают своих детей без условий. Она – Церковь, ибо в малом повторено великое, как в капле воды повторен океан, а значит, она - Мать, пусть ее лоно и осталось бесплодно. Истиной и верой вскормит она детей своих, милосердие и утешение даст им, пусть груди ее никогда не тяжелели от молока, и не приникал к ее сосцам крошечный розовый ротик новорожденного. Так убеждала она себя, опустившись на одно колено подле алтаря и сжимая руки в молитвенном жесте. Но в те дни, когда она находила на простынях капли крови, а низ живота начинал тяжко ныть, в утренней предрассветной истоме она порой неосознанно скользила рукой – вниз, к пухлому холмику лобка. Она раздвигала половые губы, горячие и влажные, щедро смоченные густой менструальной кровью, и погружала пальцы в скользкий жар влагалища, имитируя толчки мужского члена. Она металась в постели, неудовлетворенная, тиская окровавленными руками податливую грудь, но дыхание ее оставалось ровным и безмятежным. Лицо любовника, представлявшегося ей в полусне, было неразличимо, но смутно знакомо, а в размеренных движениях его было так мало страсти, как будто для него не было разницы между соитием и копанием выгребной ямы. Однако ей было известно, что вместе с лунной кровью ее тело всякий раз покидает нерожденный ребенок, и уже сама эта мысль – о мужчине, овладевающем ею в этот момент, доводила ее до экстаза. Позже она тщательно мыла руки, выскребая из лунок ногтей темно-бурые чешуйки остро пахнущей крови, и не думала ни о чем, не чувствуя ни стыда, ни раскаяния - лишь сытое, тихое удовлетворение. Второй сон она увидела летом, когда в церковном саду цвели розы, и голоса сестер, поющих Песнь Света, становились ниже и глуше. На этот раз она могла разглядеть то место, куда попала – это была просторная зала с высоким сводчатым потолком, и она усыпана была розами – среди них не было ни белых, ни желтых, только ярко, тревожаще-алые, похожие на сгустки крови. Музыка звучала где-то в отдалении, нежная и прекрасная. Сама она сидела и ела что-то; блюдо было ей незнакомо, но еда приносила необыкновенное удовольствие. Высокий мужчина тоже был здесь – он предлагал ей чашу, полную темного вина, а она лишь улыбалась и качала головой, не забывая жевать, потому что она была голодна. Мужчина, кажется, что-то рассказывал ей – говорил он длинными фразами, и никогда не ждал ее ответа. Смысл его монолога ускользал от ее внимания. Внезапно комната наполнилась голосами и смехом – пришли дети, и она знала, что дети эти – ее. Она не могла сосчитать их; казалось, их были десятки, сотни – они водили вокруг нее хороводы, тянули к ней пухлые ручки. Сердце ее переполнилось любовью, и она раскрыла им объятья – придите же, звала она, придите же ко мне! Они ринулись к ней, толкаясь и оттаскивая друг друга за волосы; некоторые падали, и те, кто оставался на ногах, наступали на лица упавших. Высокий мужчина пытался пробиться к ней – зачем, подумала она равнодушно, ему же нужно моего молока? – но дети рычали на него, оттирая в сторону. Они вцепились в ее соски с яростной жадностью, как будто хотели высосать из нее не только молоко, но и кровь. Тише, тише, увещевала она, у меня хватит молока, чтобы накормить вас всех, и хватит рук, чтобы всех вас обнять. Наконец мужчина – Отец, как поняла она, отец ее детей – сдался и ушел, и она едва заметила его уход, потому что старший из ее сыновей вырос уже достаточно, чтобы вновь оплодотворить ее, и пока его младшие братья еще сосали молоко, он овладел ею, и она жалела в тот момент лишь о том, что лоно ее после бесчисленных родов слишком широко, чтобы она могла получить удовольствие от совокупления. В тот год лето, казалось, длилось вечно, и преподобная мать была рада этому, так как чувствовала себя спокойной и счастливой. Вопреки логике, странные сны не пугали и не тревожили ее, и когда прихожане называли ее матушкой, она вздрагивала от наслаждения, которое приносили ей разбуженные этим словом отголоски сна. Иногда она лениво размышляла о том, что во сне она попадает в Тень, где встречается с демоном, но – тут она улыбалась искушенной улыбкой – для демона он был плохим любовником. Иногда же – и в отличие от предыдущей, эта мысль ужасала ее своей смелостью – ей казалось, что сны ее символичны, и во сне она предстает самой Церковью во плоти, Матерью всеобщей и благой. Андрасте была лишь невестой Создателя, она же в снах становилась женой его, и хотя – теперь она вспоминала и это – он не признавался в том, а скромно называл себя архитектором, да и любовником все же был не очень хорошим, это можно было простить ему, ибо он подарил ей первых из ее детей. Лето же все длилось, и плавилось под солнцем, и красные розы в саду цвели все пышнее, и дети приходили к своей Матери, во сне и наяву, и громко, величественно и страшно звучала Песнь Света, и свет этот разгорался все ярче, пока не стал ослепителен. Осень наступила стремительно – одни резкие заморозки, и розы осыпались, и казалось, что сама земля под кустами покрылась кровоточащими ранами. Преподобная мать замкнулась в себе; она знала, что сестры шепчутся за ее спиной, ловила их недоумевающие взгляды, однако ей не было до них дела. Мужчина – Отец, как она мысленно называла его, не осмеливаясь называть Создателем – приходил к ней все чаще, но больше он не желал спать с ней. К счастью, ее оплодотворяли сыновья, а значит, цикл не прекращался, но ее тревожило иное – если он не хотел ее больше, то зачем приходил? Разве я больше не красива? – спрашивала она, и вновь и вновь оглядывала себя – груди ее отвисли, выдоенные поколениями сыновей, и живот, в котором она их вынашивала, вздулся пузырем; однако она все еще была плодовита, а значит – прекрасна. Если я еще желанна тебе, то будь со мной, если же нет – уходи, - говорила она. Отец не отвечал, похоже, просто не слыша ее тихих вопросов и вкрадчивых песен. Он пытался втолковать ей что-то, но она не могла понять его так же, как он не понимал ее. Это злило Мать, и она огрызалась на него и отгоняла от себя, щелкая руками-щупальцами, точно плетьми. Он остерегался их, но все же возвращался снова и снова, будто томимый непонятной ей надеждой. Впрочем, стоило ему уйти, и Мать забывала о нем – все внимание ее поглощали дети. Когда он позвал ее не во сне уже, а наяву – поздним вечером, в галерее, окружавшей церковный двор, она не удивилась. Сестры в храме пели Песнь Света, а значит, ничего плохого не могло произойти, и потому она последовала за Отцом, не колеблясь. Последний сон начинался так же, как множество предыдущих – она ела невиданное лакомство в большой комнате, где благоухали розовые лепестки, ела, и рожала, и слушала музыку, а ее дети толпились вокруг, и один из сыновей уже пристраивался к ней сзади. Она тихо мурлыкала в такт мелодии. Отец тоже пришел; и повинуясь внезапной прихоти она обвила его рукой за плечи и привлекла к себе - она щедра, ее любви хватит на всех. - Матушка, - позвал он. Его тихий голос раздался громом в ее ушах. Он говорил с ней и прежде, но она никогда его не слышала. Теперь же услышала - потому, что смолкли гимны, и наступила вязкая тишина. Комната стала меняться. Высокие своды покрылись трещинами и обрушились. Розы, усыпавшие пол, розы, нежные, душистые розы! - стали грудами дурно пахнущего, несвежего мяса, покрытого серыми пленками. Она в ужасе уставилась на них, и ее обострившееся зрение выхватывало в общей куче - перекрученные жгуты сухожилий, глянец серозной оболочки, белеющий огрызок кости. Всей кожей она ощутила воздух этого места - теплый, влажный и смрадный. Она поднесла руки ко рту, будто пытаясь сдержать рвущийся наружу вопль ужаса. В руке все еще была зажата еда, ее любимое лакомство, и теперь она увидела - это мясо, эта покрытая черной слизью плоть, когда-то принадлежала одному из ее сыновей. Тогда она закричала, и кричала все громче и громче. Так казалось ей - громкий крик поможет ей проснуться, убежать из этого кошмара, но серые каменные стены были все так же плотны и тверды, и все так же смердела черная гниль. Затихла она, когда кончилось ее дыхание, и с дыханием иссякла надежда. Дети, потревоженные ее отчаянными воплями, вновь стали пробираться к соскам. Когда первый из них вцепился в ее грудь - крепко, болезненно, потому что ее дети рождались с зубами - она опустила голову. Вначале ей показалось, что она сидит на чем-то - каком-то странном троне. Потом - что на ней надета юбка, сделанная из мяса. Одна мысль нелепее другой, только бы не признать страшного: вся эта масса плоти под ней - и была ее телом. - О-о-о, - простонала она, не в силах больше ни кричать, ни шевелиться, ни отрицать. - Ты проснулась, - сказал мужчина. Она совсем забыла о нем, и теперь в голове ее мелькнуло - почему он радуется? - Что? - прошептала она. - Кто? О, Создатель… - Я Архитектор, - поправил он, не поняв. Он никогда не понимал ее. И в этот момент она осознала все, и заговорила - быстро, брызжа ему в лицо липкой слюной и непрожеванными волоконцами мяса: о, говорила она, так вот ты каков, мой Создатель, паршивый творец, бессильный любовник! Вот какова я, твоя невеста - девой я пришла к тебе, узкобедрой девой в белом, и смотри, что же, что же ты сделал со мной! Такова я теперь - твоя жена, твоя Мать, и мои же собственные сыновья сношают меня! Вот куда ведет Песнь - Песнь Света, что не заканчивалась никогда, но теперь затихла! О, что же, что же ты сделал со мной?! - и, говоря все это, она уже знала, что Песни больше не будет, и что вовсе не эта ужасная пещера была ее сном, но розы, растущие в церковном дворе, сама же она все это время была… Она закричала снова, в ужасе и отчаянии, потому что тело ее было огромно и неповоротливо, и она не могла даже убить себя. Архитектор смотрел на нее в изумлении, и тогда она могла бы протянуть щупальца и раздавить его, как насекомое, а потом, возможно, сожрать, потому что она уже вновь чувствовала голод. Но он умер бы удивленным, а не такого конца она ему желала. Поэтому она дала ему уйти, поглощенная своим горем и голодом: из лежавшей перед ней массы она выбирала куски еще не заветревшегося мяса, глотала их, рыдая; и рожала. Когда новорожденный сын, еще покрытый теплой слизью, подполз к ней, стремясь к молоку, она подхватила его щупальцами, поднесла к груди и прижала к себе так крепко, что он едва не задохнулся в складках обильной плоти. Да, она с охотой задушила бы его, она убила бы всех своих детей, ведь сердце ее разрывалось от жалости к ним: Отец требователен и жесток, Мать же милосердна. Но было не время, нет, нет, еще не время, потом она вернется в свой сон, и Песнь вновь зазвучит для Матушки, пока же - она должна остановить, предотвратить этот ужас, и она использует то единственное оружие, что у нее есть - свою утробу. Сама она слишком огромна и слишком неповоротлива; ей будут нужны те, кто может двигаться. Она подняла сына на уровень глаз и нарекла его Первым.