Звёзды над пепелищем

Месяц Лотрон, 2510 год Третьей Эпохи пора Праздника Ирисов Нинглориэн, долина Сир Нинглор

Где лилий зал, где пел поток, И светел был речной чертог, Теперь лежит зола и прах, И стынет песнь на мертвых мхах.

Тот вечер юная Эариэль хранила в памяти, словно драгоценный, хрупкий сон, даже когда от самого Нинглориэна остались лишь пепел и скорбь. Тогда он казался ей лишь одним из многих в безмятежной череде дней, сотканных из солнечного света и тихого плеска реки Сир Нинглор. Зал Лилий, примыкавший к тронному залу ее отца, Владыки Симрилона, уже сиял мягким светом сотен крошечных фонариков. Их огоньки плясали, отражаясь в хрустальных потоках застывшей воды реки, искусным эльфийским волшебством обрамлявших стены — казалось, сама река вошла под своды дворца. Слуги, чьи шаги были легче летнего ветерка, бесшумно скользили по резному буковому полу, завершая приготовления к семейному ужину. В теплом воздухе смешивались ароматы свежеиспеченного хлеба, диких ирисов — любимых цветов ее народа — и смолистый запах вековых сосен, окружавших Речной Приют. Нинглориэн дышал покоем. Эльфы Нинглориэна жили в гармонии с водой. Река была их жизнью, их песней, их тайной. В этом они были схожи с мореходами Кирдана, с которыми их предков связывала давняя, как сами звезды, дружба. Юная Эариэль обожала слушать рассказы отца о тех временах, когда их народы вместе стояли против первой Тени. Жизнь в Нинглориэне текла размеренно, но не скучно: они бережно разводили рыбу в заводях, собирали дикий рис и терпкие болотные ягоды. Мужчины возвращались с реки с уловом, а иногда — с жемчугом и перламутром, что потом искусные руки ее матери, Пелериен, превращали в дивные украшения. И, конечно, праздники. Иэллэ, Праздник Ирисов, был самым любимым для Эариэль. Поляна в речной долине превращалась в море огней и цветов. Эариэль, с ее непоседливым, как речной поток, нравом, всегда была в центре игр и танцев, пока солнце, уставшее за день, не опускалось за горизонт, целуя на прощание воды Сир Нинглор. Мир ее юности казался незыблемым, вечным, сотканным из света, смеха и песен. Она еще не знала, что даже самые крепкие нити судьбы могут оборваться в одно мгновение. Для Нинглориэна это мгновение наступило в тот вечер. Речной Приют, словно хрупкая лодчонка, был подхвачен беспощадной бурей времени и разбит о скалы вечности. Семья собралась за столом. Пелериен, ее мать, со свойственной ей грацией и смехом рассказывала мужу о том, как они с Менеланной, младшей, тихой сестрой Эариэль, выбирали наряды для ее первого взрослого бала. Бала, где Эариэль, старшую дочь, должны были впервые представить как наследницу, будущую Владычицу. Симрилон, ее отец, высокий и статный, с глазами цвета летнего неба, одобрительно кивал, и его взгляд, полный отцовской любви и гордости, согревал Эариэль. Она, еще почти дитя по эльфийским меркам, но уже смутно ощущающая важность грядущих перемен, трепетала от смеси волнения и неясной тревоги, и улыбалась в ответ. Эта улыбка отца, теплая и безмятежная, стала последним ярким воспоминанием ее разрушенного мира. Тихий семейный ужин был прерван неожиданно. Дверь в Зал Лилий отворилась почти беззвучно, но в этой тишине каждый скрип половиц казался предвестием. В проеме стоял Тирон, верный советник отца. Лицо его было напряжено, глаза — полны тревоги, которую он тщетно пытался скрыть. — Владыка Симрилон, — голос его был тих, но в нем звучала неотложность, — мне бы вас на пару слов. Отец нахмурился. На его лице, мгновение назад сиявшем улыбкой, пролегла тень. Он не любил, когда нарушали эти редкие часы семейного уединения. Но взгляд Тирона не оставлял сомнений — дело было серьезным. — Это срочно. Очень, — повторил Тирон, и это простое слово повисло в воздухе, как занесенный меч. Симрилон медленно поднялся. Бросив на жену и дочерей быстрый, полный невысказанной тревоги взгляд, он жестом указал Тирону следовать за ним, и они скрылись за тяжелой дверью, ведущей в его личные покои. Эариэль почувствовала, как холодок пробежал по спине. Беспокойство, до этого момента лишь смутное предчувствие, витавшее в воздухе, вдруг обрело пугающую, почти осязаемую реальность. Минуты тянулись, как вечность, каждая наполнена гнетущим ожиданием. И вот двери отворились снова, но на этот раз медленно, почти неохотно, словно не желая впускать беду. Вернулся Симрилон. Юная Эариэль впилась в него взглядом, пытаясь прочесть ответ на невысказанный вопрос в выражении его лица. Но это был уже не тот любящий адар, что смеялся с ними за ужином мгновения назад. Лицо его было мрачным, как грозовая туча, что сгущается над вершинами Хитаэглира, а в голубых глазах, обычно ясных и теплых, сейчас метались молнии ярости и скрытого отчаяния. Он словно постарел на несколько веков за эти короткие, тягучие минуты. Симрилон и Тирон вернулись в Зал Лилий через несколько мгновений, которые для оставшихся показались вечностью. Лицо Владыки было суровым, морщины на лбу углубились. Он не проронил ни слова, но тяжесть его взгляда красноречивее любых слов говорила о нависшей беде. Он подошел прямо к дочерям. Опустившись на одно колено, чтобы быть на одном уровне с ними, его взгляд, обычно полный тепла, сейчас был исполнен глубокой, тревожной нежности. Он взял хрупкие ручки Менеланны в свои. — Сэль нэн, — голос его был непривычно мягок, — сейчас ты с наной и Эариэль спустишься в тайные подвалы. Там вы будете в безопасности. Слушайся мать, хорошо? Будь храброй. Менеланна испуганно кивнула, ее большие глаза наполнились слезами. Затем Симрилон повернулся к Эариэль, своей старшей дочери, своей гордости. Он смотрел на нее долго, и в его взгляде, таком глубоком и ясном, была бездна отцовской любви, гордости за ее пылкий, непокорный дух, и той невыразимой, пронзительной боли, от которой у Эариэль перехватило дыхание. Он знал — это мгновение, это прощание, может стать последним. Он медленно снял с пальца простое, но древнее на вид кольцо с тускло мерцающим зеленым камнем, похожим на живую, не угасшую искру лесного огня, на застывшую каплю весенней влаги. — Эариэль, — голос его дрогнул, почти неуловимо, но она это почувствовала каждой частичкой своего существа, — возьми. Это кольцо наших предков, оно хранило жизнь в нашем роду, когда вокруг была лишь смерть. Пусть оно напоминает тебе, дитя мое, что даже когда тьма сгущается и сердце горит жаждой отмщения, — он на мгновение замолчал, и его взгляд стал таким глубоким, словно он заглянул в ее будущее, полное боли и потерь, — помни, что истинная сила — не в разрушении, а в созидании. Неси жизнь, Эариэль, а не смерть. Пусть твои руки исцеляют, а не ранят. Береги его. И помни… помни, кто ты есть, и какой свет ты можешь принести в этот мир. Он осторожно вложил Кольцо Кемен в ее дрожащую ладонь. Холодный металл внезапно показался теплым, живым, словно откликнувшись на его слова. Эариэль потрясенно смотрела то на кольцо, простое с виду, но словно пульсирующее скрытой силой, то на отца, не в силах вымолвить ни слова. Она еще не понимала всей глубины его слов, не осознавала ни истинного значения кольца, ни его силы, но слова отца о созидании и исцелении врезались в ее память. Поднявшись, Симрилон обратился к Пелериен, которая, словно предчувствуя неладное, уже стояла рядом, ее лицо было бледным как лунный свет. — Пелериен, — его голос вновь обрел твердость, но глаза выдавали внутреннюю бурю, — ты знаешь, что делать. Веди наших девочек. Сейчас же. Его следующие слова, казалось, были обращены не только к оставшимся, но и к стенам самого Нинглориэна, к каждому камню его родного дома: — К Низине движется огромный отряд орков. Разведчики докладывают… — он на мгновение запнулся, словно само это знание было невыносимо, — с ними идет некто могущественный и тёмный. Сила, невиданная нами прежде. Мы встретим их у внешних рубежей. Мы будем биться! Мы должны их остановить. Мы должны попытаться! Пелериен вскрикнула, это был тихий, сдавленный звук чистого ужаса. Ее руки инстинктивно прижали к себе Менеланну, которая начала всхлипывать, чувствуя, как волны материнского страха обволакивают и ее. Лицо Пелериен стало таким же белым, как лепестки нифредиля, беззащитно трепещущие перед бурей. — Кто это, Симрилон?! — голос ее дрожал, полный отчаяния и дурного предчувствия. — Какое зло осмелилось ступить на порог нашего дома? — Не знаю, Пелериен. Не знаю! — в голосе отца, всегда таком уверенном, сейчас прорвалось отчаяние, которое он уже не мог, да и не пытался скрыть. Он провел рукой по лицу, стирая капли холодного пота, выступившего на лбу. Страх за семью, за свой народ, исказил его благородные черты. — Орков слишком много, и сила с ними невиданная… — Но, может, Трандуил?.. — с последней, отчаянной надеждой прошептала Пелериен, ее взгляд был прикован к мужу. — Пошли гонца! В Таур-ну-Фуин! Немедленно! Он должен помочь, Симрилон, он наш друг! Симрилон тяжело вздохнул, и этот вздох был полон безысходности. Он посмотрел на Тирона, который застыл у двери, ожидая распоряжений, и коротко, почти незаметно, качнул головой. Затем, вновь обращаясь к жене, его голос прозвучал глухо, словно доносился из глубокого колодца: — Им не успеть, мэльдис… Никто не успеет. Враг слишком близко. Ты должна увести их сейчас! Это единственное, что имеет значение. Он крепко, почти до боли, прижал к себе жену, и Эариэль увидела, как она на мгновение закрыла глаза, словно в последнем объятии черпая силы.— Мы… мы постараемся их задержать, — прошептал он, но в его голосе не было прежней уверенности Владыки, лишь горькая, почти звериная решимость воина, идущего на свой последний, неравный бой. Отстранившись от Пелериен, он в последний раз посмотрел на Эариэль, которая все еще сжимала в руке кольцо, ее юное лицо было полно смятения и страха. Он подошел к ней, и его руки легли на ее плечи, нежно, но крепко. — Моя смелая Эариэль, — прошептал он ей на ухо, и его голос был полон такой отцовской любви, что слезы навернулись на ее глаза, — живи, дитя мое. Что бы ни случилось, живи и помни о свете, даже в самой глубокой тьме. Я всегда буду с тобой, здесь, — он коснулся ее сердца. — Я люблю тебя. Всегда любил. Последний раз он обнял ее, крепко, словно пытаясь передать всю свою любовь и защиту. Затем, не оглядываясь, он вышел из Зала Лилий, чтобы возглавить своих воинов. Его фигура, закованная в доспехи, исчезла в тенях коридора, унося с собой последнюю надежду Эариэль на чудо. Тайные подвалы Нинглориэна встретили их сыростью и промозглым холодом. Воздух здесь был тяжелым, спертым, пахнущим землей и застарелой тревогой. Эариэль почувствовала, как он давит на грудь, мешая дышать. Редкие факелы, укрепленные на влажных каменных стенах, отбрасывали дрожащий, неверный свет, превращая знакомые тени в ползучих, уродливых призраков. В этих узких, гулких коридорах казалось, что само время застыло, превратившись в ледяное, тягучее ожидание. Пелериен, крепко сжимая руку оцепеневшей Менеланны, шла впереди, ее спина была неестественно прямой. Она не оглядывалась, не произносила ни слова, но Эариэль видела, как подрагивают ее плечи. Мать пыталась быть сильной, но страх, липкий и холодный, просачивался сквозь ее видимое самообладание, передаваясь дочерям. Эариэль изо всех сил старалась держаться, не поддаваться панике, что ледяными пальцами сжимала ее сердце. Но терпение, хрупкое, как тонкий лед на весенней реке, медленно таяло. Она начала шагать из одного конца тесного убежища в другой, словно пойманный зверек, снова и снова ее взгляд приковывался к тяжелой дубовой двери, за которой несли свою молчаливую вахту несколько воинов из личной стражи отца. Каждый шорох, каждый отдаленный звук за этой дверью заставлял ее вздрагивать. Время растянулось до бесконечности, превратилось в муку. Каждый вдох давался с трудом, каждый удар сердца отдавался глухим, тревожным набатом, отмеряя минуты неведения. Минуты, которые могли стать последними минутами их прежней жизни. И вдруг — тяжелые, торопливые шаги, гулко разносящиеся по каменным сводам подземелья. Звук, которого они ждали и боялись одновременно, словно предвестие чего-то рокового, неотвратимого. Дверь распахнулась так резко, что пламя факелов на мгновение дико колыхнулось, бросая на стены пляшущие, искаженные тени. В проеме стоял Симраиль, знаменосец ее отца. Лицо его, обычно такое молодое и румяное, сейчас было бледным как смерть, покрыто испариной и грязью. Он тяжело дышал, его глаза, расширенные от ужаса, метались по комнате, не находя точки опоры. Он ничего не сулил доброго. — Госпожа Пелериен… битва… битва окончена… — выдохнул он, каждое слово давалось ему с видимым усилием, голос его дрожал, прерываясь. Эариэль замерла, чувствуя, как ледяной обруч сжимает ее сердце. Воздух вокруг словно стал плотным, вязким, не давая вздохнуть. — Где мой отец? — слова сорвались с ее губ прежде, чем она успела подумать. Голос, обычно звонкий и чистый, прозвучал хрипло, надломленно, с неожиданной для нее самой резкостью, нарушая тягостную тишину и все эльфийские приличия. Она сделала шаг вперед, не отрывая взгляда от Симраиля. — Где мой отец, Симраиль?! Скажи! Знаменосец поднял на нее глаза, и в них была такая бездна боли и бессилия, что Эариэль отшатнулась. Его лицо, измученное битвой, было испачкано запекшейся кровью и сажей, и по нему, прокладывая светлые дорожки в грязи, текли слезы. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но смог лишь издать нечленораздельный звук. — Эариэль… Моя леди… прошу… простите… — его голос дрожал, слова с трудом вырывались из пересохшего горла. Он не мог завершить фразу. Не мог произнести слов, которые разрушили бы ее мир, мир юной эллет, еще вчера такой безмятежный. Но его глаза, полные невыразимого страдания, уже сказали всё. Внутри Эариэль что-то хрупкое, светлое, что она так берегла, треснуло и разлетелось на тысячи острых, режущих осколков. Мир, как она его знала, мир ее песен, ее игр, ее любви, начал рушиться, обращаться в прах. Крик, полный отчаяния, вырвавшийся из самой глубины ее души, разорвал гнетущую тишину подземелья. Она не почувствовала, как подогнулись ноги. Тело, поддавшееся тяжести этого мгновения, этого непоправимого знания, просто рухнуло на холодный каменный пол, словно жизнь покинула ее в тот миг. Она плохо помнила, что произошло дальше. Словно сквозь густой, удушливый туман доносились приглушенные голоса матери, рыдания Менеланны, испуганные восклицания воинов. Ее ноги, казалось, двигались сами по себе, не подчиняясь ее воле. Неведомая сила вырвала ее из оцепенения, толкнула вперед. Она прорвалась мимо часовых, не чувствуя ни рук, которые пытались ее удержать, ни слов, звавших ее по имени. Она бежала, не видя ничего перед собой, сквозь слезы, застилавшие глаза, лишь инстинкт, первобытный и отчаянный, вел ее туда, где, как ей казалось, она еще могла что-то изменить. Лишь рыдания, сухие и надрывные, сотрясали ее грудь. Она вырвалась из подземелья, и яркий, жестокий дневной свет на мгновение ослепил ее. А когда зрение вернулось, мир перед ней обернулся кошмаром. Поле брани расстилалось перед воротами замка — земля, еще недавно зеленая и цветущая, была покрыта телами. Телами ее воинов, эльфов Нинглориэна, тех, с кем она росла, с кем смеялась, с кем мечтала о будущем. Сотни знакомых лиц, теперь недвижных, с застывшими на них гримасами боли и ужаса, погружённых в вечный, безмолвный сон. А между ними, в немыслимых, уродливых позах, лежали мерзкие, черные тела орков, чья зловонная кровь пропитала землю. Смрад битвы, едкий запах гари и сладковатый, тошнотворный запах смерти витал в воздухе, проникая в легкие, отравляя душу. Эариэль сжала кулаки так сильно, что тонкие ногти вонзились в нежную кожу ладоней, до крови. Злость — черная, испепеляющая — к этим ненавистным тварям, разрушившим ее мир, сотрясала ее юное тело. Она опустилась на колени, не в силах выдержать этого зрелища, этой вселенской несправедливости. Перед ее глазами мелькали лица павших, и каждое из них резало ее сердце без ножа. Зажав рот рукой, чтобы не дать вырваться наружу новому крику, еще более страшному, чем тот, что вырвался в подвале, она пыталась подавить внутри себя этот шквал боли, отчаяния и бессильной ярости. «Найти отца, я должна найти его», — эта мысль, единственная оставшаяся в ее опустошенном сознании, пульсировала, как раскаленный уголь. Захлёбываясь слезами и путаясь в длинном, испачканном подоле платья, она побежала по ратному полю. Спотыкаясь, падая, снова поднимаясь, она беспрестанно склонялась к покойным, дрожащими руками переворачивая их недвижные, окровавленные тела, вглядываясь в застывшие лица. Она хотела найти отца. Она отчаянно молилась Элберет, чтобы Симраиль ошибся, чтобы все это оказалось лишь страшным, чудовищным недоразумением, чтобы отец был жив. Всё закончилось так же быстро, как и началось это безумие. Ее надежды, хрупкие, как стекло, рухнули, когда она увидела Тирона. Верный советник, всегда такой сильный и непоколебимый, сейчас стоял на коленях, и на его руках, словно сломанная кукла, безвольно лежало тело ее отца. Она кинулась к ним, ноги едва ее слушались. — Что с ним? — вырвалось из ее груди вместе со всхлипом. — Умоляю, скажи, это просто орочья стрела… или ятаган… Мы отнесём его в Палаты исцеления. Наши лекари… они… они лучшие в Низине. Мы позовём из Эрин Ласгален! Они помогут! Тирон, почему ты молчишь?! Почему?! Отец… он так бледен… — она коснулась его щеки, и ледяной холод отцовской кожи обжег ее пальцы, — Эру Всемогущий, да он холоден! Он просто замёрз! Ты что, не видишь? — ее голос срывался в безумную, отчаянную истерику. Она отказывалась верить. Убеждала себя, его, весь мир, что отец просто без сознания. Что он еще жив. — Леди Эариэль, — голос Тирона был глух и бесцветен, как пепел, — ваш отец пал. Он отважно сражался, но Улайры… они явились на исходе битвы. Тирон замолчал. Отец. Мертв. Эти слова, простые и страшные, взорвались в сознании Эариэль, уничтожая все, что было ей дорого. Мир ее юности, полный света и песен, рухнул, обратился в кровавое месиво под ногами уродливых тварей. Она смотрела на обломок рукояти, и в ней поднималась черная, всепоглощающая волна — не только горя, но и слепой, испепеляющей ярости. «Неси жизнь, Эариэль, а не смерть. Пусть твои руки исцеляют, а не ранят». Слова отца, сказанные так недавно, эхом отдавались в ее голове, но теперь они звучали как издевательство, как жестокая насмешка судьбы. Как можно нести жизнь в этот мир, если он с такой легкостью убивает, ломает, превращает в пепел все, что ты любишь? Как исцелить то, что нельзя исцелить — пустоту в сердце, зияющую рану от потери самого родного существа? Реальность, жестокая и уродливая, обрушилась на нее всей своей тяжестью. И в этой реальности не было места для созидания. Только для мести. Месть. Это слово вспыхнуло в ее душе холодным, беспощадным огнем. Оно наполняло ее, выжигая изнутри детские слезы и страхи. Она еще не знала, как и когда, но она знала одно — она не успокоится, пока те, кто отнял у нее отца, не заплатят за это. Она будет сильной. Она научится сражаться. Она научится убивать. Ибо в этом новом, разрушенном мире, казалось, не осталось иного способа выжить и заставить его считаться.