Звёзды над пепелищем

Месяц Лотрон, 2510 год Третьей Эпохи пора Праздника Ирисов Нинглориэн, долина Сир Нинглор

Где лилий зал, где пел поток, И светел был речной чертог, Теперь лежит зола и прах, И стынет песнь на мертвых мхах.

Тот вечер юная Эариэль хранила в памяти как хрупкий, не выцветающий сон — даже когда от самого Нинглориэна остались лишь пепел и скорбь. Тогда он казался ей одним из многих в безмятежной череде дней, полных солнечного света и тихого плеска Сир Нинглор. Зал Лилий, примыкавший к тронному залу ее отца, Владыки Симрилона, уже сиял мягким светом сотен крошечных фонариков. Огоньки плясали, отражаясь в хрустальных потоках застывшей воды, что искусным эльфийским волшебством обрамляли стены, — казалось, сама река вошла под своды дворца. Слуги, чьи шаги были легче летнего ветерка, бесшумно скользили по резному буковому полу, заканчивая приготовления к семейному ужину. В теплом воздухе пахло свежим хлебом, дикими ирисами — любимыми цветами ее народа — и смолой вековых сосен, обступавших Речной Приют. Нинглориэн дышал покоем. Эльфы Нинглориэна жили в согласии с водой. Река была их жизнью, их песней, их тайной. Этим они были сродни мореходам Кирдана, с которыми их предков связывала дружба, давняя, как сами звезды. Юная Эариэль любила слушать рассказы отца о тех временах, когда их народы плечом к плечу стояли против первой Тени. Жизнь здесь текла размеренно, но не скучно: разводили рыбу в тихих заводях, собирали дикий рис и терпкие болотные ягоды. Мужчины возвращались с реки с уловом, а порой — с жемчугом и перламутром, и потом искусные руки ее матери, Пелериен, превращали их в дивные украшения. И, конечно, праздники. Иэллэ, Праздник Ирисов, она любила больше всех. Поляна в речной долине превращалась в море огней и цветов, и Эариэль, с ее непоседливым, как речной поток, нравом, всегда была в самой гуще игр и танцев — пока усталое солнце не опускалось за край долины, целуя на прощание воды Сир Нинглор. Мир ее юности казался незыблемым, вечным, сотканным из света, смеха и песен. Она еще не знала, что даже самые крепкие нити судьбы рвутся в одно мгновение. Для Нинглориэна это мгновение настало в тот вечер. И Речной Приют, простоявший целую эпоху, разбился, словно лодка, выброшенная бурей на камни. Семья собралась за столом. Пелериен, ее мать, смеясь, рассказывала мужу, как они с Менеланной — младшей, тихой сестрой Эариэль — выбирали наряды для ее первого взрослого бала. Того самого, где Эариэль, старшую дочь, должны были впервые представить как наследницу, будущую Владычицу. Симрилон, ее отец, высокий и статный, с глазами цвета летнего неба, слушал и одобрительно кивал, и его взгляд, полный любви и гордости, согревал ее. Сама Эариэль, еще почти дитя по эльфийским меркам, уже смутно чувствовала тяжесть грядущих перемен: то замирала от радостного нетерпения, то холодела от непонятной тревоги — и улыбалась отцу в ответ. Эта его улыбка, теплая и безмятежная, стала последним светлым воспоминанием ее погибшего мира. Тихий ужин оборвался внезапно. Дверь в Зал Лилий отворилась почти беззвучно, но в наставшей тишине даже скрип половиц прозвучал тревожно. На пороге стоял Тирон, верный советник отца. Лицо его было напряжено, и тревогу в глазах он скрыть не сумел. — Владыка Симрилон, — произнес он тихо, но настойчиво, — позвольте слово наедине. Отец нахмурился. На лице, что мгновение назад светилось улыбкой, пролегла тень. Он не любил, когда нарушали эти редкие часы семейного покоя. Но взгляд Тирона не оставлял сомнений: дело было нешуточным. — Это срочно. Очень, — повторил советник, и короткое «очень» легло между ними, как занесенный меч. Симрилон медленно поднялся. Бросив на жену и дочерей быстрый, тревожный взгляд, он кивком велел советнику идти следом, и оба скрылись за тяжелой дверью его покоев. У Эариэль похолодело в груди. То смутное, что весь вечер витало в воздухе, вдруг сгустилось — и стало почти осязаемым. Ожидание тянулось. Эариэль не сводила глаз с двери; тишину нарушал только тихий треск фонариков. Наконец створки отворились — медленно, словно не желая впускать беду. Вернулся Симрилон, и Тирон за ним. Эариэль впилась в отца взглядом, ища ответ на невысказанный вопрос, — но за столом мгновение назад смеялся совсем другой адар. Лицо его потемнело, как небо перед грозой над вершинами Хитаэглира, и в голубых глазах, всегда таких ясных и теплых, теперь метались молнии ярости и едва скрытого отчаяния. Он не проронил ни слова — лишь словно постарел на несколько веков за эти короткие минуты. Он подошел к дочерям и опустился на одно колено, чтобы быть с ними вровень. Во взгляде, всегда таком теплом, теперь была тревожная, щемящая нежность. Он взял в ладони хрупкие ручки Менеланны. — Сэль нэн, — голос его звучал мягче обычного, — сейчас ты с наной и Эариэль спустишься в тайные подвалы. Там вы будете в безопасности. Слушайся мать, хорошо? Будь храброй. Менеланна испуганно кивнула, ее большие глаза наполнились слезами. Затем он повернулся к Эариэль — старшей дочери, своей гордости. Долго смотрел на нее, и в этом взгляде была вся его любовь, и гордость за ее пылкий, непокорный нрав, и невыразимая боль, от которой у Эариэль перехватило дыхание. Он знал: это прощание может стать последним. Медленно снял с пальца простое, но древнее на вид кольцо с тускло мерцающим зеленым камнем — будто застывшая капля весенней воды или непогасшая искра лесного огня. — Эариэль, — голос его дрогнул, едва заметно, но она это уловила, — возьми. Это кольцо наших предков; оно хранило жизнь в нашем роду, когда вокруг была одна лишь смерть. Пусть оно напоминает тебе, дитя мое: даже когда сгущается тьма и сердце горит жаждой мести, — он на миг умолк, и взгляд его стал таким, будто он заглянул в ее будущее, полное боли и утрат, — помни, что истинная сила не в разрушении, а в созидании. Неси жизнь, Эариэль, а не смерть. Пусть твои руки исцеляют, а не ранят. Береги его. И помни… помни, кто ты есть и какой свет можешь принести в этот мир. Он осторожно вложил Кольцо в ее дрожащую ладонь. Холодный металл вдруг показался теплым, живым — словно отозвался на его слова. Эариэль смотрела то на кольцо, простое с виду, но как будто пульсирующее затаенной силой, то на отца, не в силах вымолвить ни слова. Тогда она не поняла ни сказанного до конца, ни что за сила дремлет в камне, — но отцовские слова о жизни и исцелении врезались ей в память навсегда. Симрилон поднялся и обернулся к Пелериен — она уже стояла рядом, будто почуяв беду; лицо ее было бледным, как лунный свет. — Пелериен, — голос его снова обрел твердость, но глаза говорили иное, — ты знаешь, что делать. Веди девочек. Сейчас же. Следующие его слова были обращены, казалось, не только к жене и дочерям, но и к самим стенам Нинглориэна, к каждому камню родного дома: — К Низине идет огромное войско орков. Дозорные доносят… — он запнулся, словно само это знание было невыносимо, — с ними некто могущественный и темный. Сила, какой мы прежде не знали. Мы встретим их у внешних рубежей. Будем биться. Мы должны их остановить — должны хотя бы попытаться. Пелериен вскрикнула — тихо, сдавленно. Невольно прижала к себе Менеланну, и та заплакала, перенимая материнский страх. Лицо Пелериен побелело, как лепесток нифредиля под порывом ветра. — Кто это, Симрилон?! — голос ее дрожал. — Какое зло посмело ступить на порог нашего дома? — Не знаю, Пелериен. Не знаю! — в голосе отца, всегда таком уверенном, прорвалось отчаяние, которого он уже не мог, да и не пытался скрыть. Он провел ладонью по лицу, стер со лба испарину. Страх за семью, за свой народ исказил его благородные черты. — Орков слишком много, и сила с ними страшная… — Но, может, Трандуил?.. — с последней надеждой прошептала Пелериен, не сводя глаз с мужа. — Пошли гонца! В Таур-ну-Фуин! Немедленно! Он должен помочь, Симрилон, он наш друг! Симрилон тяжело вздохнул. Посмотрел на Тирона, что застыл у двери в ожидании распоряжений, и коротко, едва заметно качнул головой. Потом снова повернулся к жене, и голос его прозвучал глухо: — Им не успеть, мэльдис… Никто не успеет. Враг слишком близко. Ты должна увести их сейчас — это единственное, что важно. Он прижал жену к себе — крепко, почти до боли, — и Эариэль увидела, как мать на миг закрыла глаза, будто в последнем объятии набираясь сил. — Мы… мы постараемся их задержать, — прошептал он. В голосе не осталось прежней уверенности Владыки — лишь горькая, почти звериная решимость воина, идущего в последний, неравный бой. Отстранившись, он в последний раз посмотрел на Эариэль — она все еще сжимала кольцо, и на юном лице застыли смятение и страх. Он шагнул к ней, бережно, но крепко положил ладони ей на плечи. — Моя смелая Эариэль, — прошептал он ей на ухо, и столько было в его голосе любви, что у нее навернулись слезы, — живи, дитя мое. Что бы ни случилось — живи и помни о свете даже в самой глубокой тьме. Я всегда буду с тобой, вот здесь, — он коснулся ее груди над сердцем. — Я люблю тебя. Всегда любил. Он обнял ее в последний раз — так крепко, будто хотел вложить в это объятие всю свою любовь и всю защиту. А потом, не оглядываясь, вышел из Зала Лилий, чтобы встать во главе своих воинов. Закованная в доспехи фигура растаяла в тенях коридора, унося с собой последнюю надежду Эариэль на чудо. Тайные подвалы Нинглориэна встретили их сыростью и промозглым холодом. Воздух был тяжелым, спертым; пахло сырой землей и мокрым камнем. Эариэль чувствовала, как он давит на грудь, мешая дышать. Редкие факелы на влажных стенах роняли дрожащий, неверный свет, обращая знакомые тени в уродливых, ползучих призраков. В узких гулких коридорах будто застыло само время — холодным, тягучим ожиданием. Пелериен шла впереди, крепко сжимая руку оцепеневшей Менеланны; спина ее была неестественно прямой. Она не оглядывалась и не произносила ни слова, но Эариэль видела, как вздрагивают ее плечи. Мать держалась из последних сил — и этот ее страх, безмолвный, передавался дочерям. Эариэль изо всех сил старалась держаться, не поддаваться страху. Но терпение, хрупкое, как тонкий лед на весенней реке, таяло. Она принялась мерить шагами тесное убежище из угла в угол, точно пойманный зверек, и взгляд ее снова и снова возвращался к тяжелой дубовой двери, за которой молча несли вахту воины из личной стражи отца. Каждый шорох, каждый отдаленный звук за дверью заставлял ее вздрагивать. Дышать было трудно, сердце колотилось гулко и часто, отмеряя минуты неведения — минуты, которые могли стать последними в их прежней жизни. И вдруг — тяжелые, торопливые шаги, гулко раскатившиеся под каменными сводами. Тот самый звук, которого они ждали и боялись разом. Дверь распахнулась так резко, что пламя факелов дико колыхнулось, и по стенам заплясали искаженные тени. На пороге стоял Симраиль, знаменосец ее отца. Лицо его, обычно молодое и румяное, было сейчас белым как мел, в испарине и грязи. Он тяжело дышал; расширенные от ужаса глаза метались по комнате, не находя опоры. Вид его не сулил ничего доброго. — Леди Пелериен… битва… битва окончена… — выдохнул он; каждое слово давалось с усилием, голос дрожал и срывался. Эариэль замерла. Воздух разом сделался плотным, вязким — его было не вдохнуть. — Где мой отец? — слова сорвались прежде, чем она успела подумать. Голос, обычно звонкий и чистый, прозвучал хрипло, надломленно, с неожиданной даже для нее резкостью — наперекор тишине и всем эльфийским приличиям. Она шагнула вперед, не отрывая глаз от Симраиля. — Где мой отец, Симраиль?! Говори! Знаменосец поднял на нее глаза — и в них было столько боли и бессилия, что Эариэль отшатнулась. Лицо его, измученное битвой, покрывали запекшаяся кровь и сажа, и по этой грязи, прокладывая светлые дорожки, текли слезы. Он открыл рот, силясь заговорить, но с губ сорвался лишь невнятный звук. — Эариэль… моя леди… прошу… простите… — голос его дрожал, слова с трудом продирались сквозь пересохшее горло. Он не мог договорить. Не мог произнести того, что разрушит ее мир — мир юной эллет, еще вчера такой безмятежный. Но глаза его, полные муки, уже сказали все. Внутри Эариэль что-то хрупкое и светлое, что она так берегла, треснуло и разлетелось на тысячи режущих осколков. Мир, каким она его знала, — мир ее песен, ее игр, ее любви — обрушился и пошел прахом. Крик, отчаянный, рванувшийся из самой глубины, разорвал тишину подземелья. Она не почувствовала, как подогнулись колени. Тело, не выдержав тяжести этого непоправимого знания, просто рухнуло на холодный камень — будто жизнь в тот же миг покинула ее. Что было дальше, она помнила смутно. Сквозь густой удушливый туман доносились приглушенные голоса матери, рыдания Менеланны, испуганные окрики воинов. Ноги двигались будто сами собой, не слушаясь воли. Какая-то сила вырвала ее из оцепенения и толкнула вперед. Она прорвалась мимо часовых, не чувствуя ни рук, что пытались удержать, ни голосов, звавших по имени. Бежала, не видя ничего сквозь слезы; вело ее одно лишь слепое, отчаянное чутье — туда, где, казалось, она еще могла хоть что-то исправить. Грудь сотрясали сухие, надрывные рыдания. Она вырвалась из подземелья — и яркий, безжалостный дневной свет на миг ослепил ее. А когда зрение вернулось, мир обернулся кошмаром. За воротами дворца простиралось поле брани. Земля, еще недавно зеленая и цветущая, была устлана телами. Телами ее воинов, эльфов Нинглориэна, — тех, с кем она росла, смеялась, мечтала о будущем. Сотни знакомых лиц, теперь недвижных, с застывшими гримасами боли и ужаса, погруженных в вечный, безмолвный сон. А между ними в нелепых, изломанных позах чернели тела орков, и зловонная кровь пропитала землю. Смрад битвы, едкая гарь и сладковатый, тошнотворный дух смерти висели в воздухе, забиваясь в легкие. Эариэль стиснула кулаки так, что ногти до крови впились в ладони. Черная, жгучая злость к этим тварям, отнявшим у нее все, сотрясала ее тело. Она опустилась на колени, не в силах вынести этого зрелища. Перед глазами мелькали лица павших — и каждое резало по сердцу без ножа. Зажав ладонью рот, чтобы не выпустить новый крик — еще страшнее того, что вырвался в подвале, — она силилась удержать в себе этот шквал боли и бессильной ярости. «Найти отца. Я должна найти отца», — эта единственная уцелевшая мысль пульсировала в опустошенном сознании, как раскаленный уголь. Захлебываясь слезами, путаясь в длинном, испачканном подоле, она бежала по полю. Спотыкалась, падала, поднималась снова — и склонялась к убитым, дрожащими руками переворачивала окровавленные тела, вглядывалась в застывшие лица. Искала отца. И отчаянно молила Элберет, чтобы Симраиль ошибся, чтобы все оказалось страшным наваждением, чтобы отец был жив. Все оборвалось так же внезапно, как началось. Хрупкие, как стекло, надежды разбились в тот миг, когда она увидела Тирона. Верный советник, всегда такой сильный и несгибаемый, стоял на коленях, и на руках его, точно сломанная кукла, безвольно лежало тело ее отца. Она бросилась к ним, ноги едва слушались. — Что с ним? — вырвалось у нее вместе со всхлипом. — Умоляю, скажи — это просто орочья стрела… или клинок… Мы отнесем его в Палаты исцеления. Наши лекари… они… они лучшие в Низине. Пошлем за помощью в Таур-ну-Фуин! Они помогут! Тирон, почему ты молчишь?! Почему?! Отец… он такой бледный… — она коснулась его щеки, и ледяной холод отцовской кожи обжег ей пальцы. — Эру Всемогущий, да он застыл! Он просто замерз! Разве ты не видишь?! — голос ее срывался, захлебывался. Она отказывалась верить. Убеждала себя, его, весь мир, что отец просто лишился чувств. Что он еще жив. — Леди Эариэль, — голос Тирона был глухим и бесцветным, как пепел, — ваш отец пал. Он бился до конца. Но Улайры… они явились на исходе битвы. Тирон умолк. Отец. Мертв. Эти слова, простые и страшные, взорвались у Эариэль в сознании, выжигая все, что было ей дорого. Мир ее юности, полный света и песен, лежал теперь кровавым месивом под ногами уродливых тварей. Она смотрела на обломок меча, так и оставшийся в руке отца, и в ней поднималась черная волна — уже не только горя, но и слепой ярости. «Неси жизнь, Эариэль, а не смерть. Пусть твои руки исцеляют, а не ранят». Слова отца, сказанные совсем недавно, все звучали у нее в голове — но теперь они отдавали злой насмешкой. Как нести жизнь в мир, который с такой легкостью убивает, ломает, обращает в пепел все, что ты любишь? Как исцелить то, чего исцелить нельзя, — пустоту в груди, рваную рану от потери самого родного? Жизнь, жестокая и уродливая, обрушилась на нее всей своей тяжестью. И в этой новой жизни не оставалось места созиданию. Только мести. Месть. Это слово вспыхнуло в ней холодным огнем, выжигая изнутри детские слезы и страхи. Она пока не знала ни как, никогда. Знала одно: она не успокоится, пока те, кто отнял у нее отца, не заплатят. Она станет сильной. Научится сражаться. Научится убивать. Потому что в новом, выжженном мире иначе, казалось, не выжить — и не заставить его с собой считаться.