Звёзды над пепелищем

Они покинули Эдорас под серым, безликим небом. Тридцать всадников — отборная гвардия короля, чьи алые плащи казались тусклыми, словно впитали цвет пыли ещё до начала похода. Эариэль ехала среди них, но не с ними. Молчаливая, в дорожной серой тунике, она была чужой — и это ощущалось едва ли не кожей. Первый день пути был временем пробуждающейся земли Рохана. Небо стояло высоко, но цвет его был подобен разбавленной воде — ни глубокой синевы, что так красива весной, ни чистоты зимнего хрусталя. Это была весна, ещё не знавшая тепла. Ветер, свободный и порывистый, гулял по бескрайним равнинам, принося не аромат цветов, а запах влажной земли и талого снега. Он трепал гривы коней, свистел в ушах, но не дарил ни свежести, ни отрады. Лишь напоминал о том, сколь просторен и пуст этот мир. Рохиррим же были в своей стихии. Голоса их были громкими, смех — грубым и раскатистым. Они рассказывали старые предания о битвах с орками на Восточном Порубежье, хвалились своими скакунами, спорили, кто первым добудет голову дунландского вожака. Это была знакомая им война: открытое поле, зримый враг и слава, что добывается клинком. Эариэль слушала их, но не слышала. Взгляд её был устремлён на северо-запад, туда, где на самом краю мира темнели пики Мглистых гор. Она вслушивалась в песню ветра, но сегодня он не пел о воле и просторе. Сегодня он шептал предостережения, проносясь по прошлогодней, высохшей траве. Она вглядывалась в серое, высокое небо и не видела в нём свободы — лишь тяжесть неотвратимости. Сама земля, казалось, говорила с ней: не сулила покоя, а велела затаиться, замереть, чтобы не накликать беду. Она была спокойна, но спокойствие её было не умиротворением, а напряжённой тишиной затаившегося в зарослях зверя, что чует близкую угрозу. Капитан отряда, седовласый воин по имени Гримхельм, держался от неё на расстоянии. Он отдал ей одну из лучших кобыл — послушную, смирную, — но в его жесте было больше холодного исполнения приказа, чем заботы. На исходе первого дня пути, когда у костра уже собрались воины, он молча подошёл к ней. Не говоря ни слова, сунул ей в руки свёрнутый походный плащ из плотной зелёной шерсти, такой же, как у всех воинов, и, не глядя, пробурчал что-то о коварной погоде в степи и весенних заморозках. Это не было знаком расположения — лишь деловитой предусмотрительностью хозяина, что бережёт ценное, хоть и непонятное, имущество. Остальные воины сторонились её, но их отчуждение было иного рода. Оно мешалось с грубой, почти мальчишеской бравадой, за которой прятался застарелый, суеверный страх. — Слыхал, Гамлин, — раздался громкий голос у костра во время одного из привалов, и его подхватил взрыв смеха, — говорят, у этих лесных эльфок нюх получше твоей гончей. Один из воинов, молодой и широколицый, нагло повернулся к ней, ухмыляясь. — Ну что, эльфка? Не чуешь беды впереди? Может, орки за холмом притаились или деревья по холмам бродят? Эариэль не ответила тотчас. Она медленно допила глоток горячего травяного настоя из простой деревянной чаши и лишь затем подняла на него глаза. На устах её играла слабая, почти печальная улыбка, столь неуместная рядом с грубостью вопроса. — Беды, воин? — Голос её был тих, но чист, словно звон далёкого колокольчика, и легко прорезал гул костра. — Древний Лес глух к словам. Но он остро чует жар крови и смятение в сердце. Ваш шум… он может разбудить тех, чей сон лучше не тревожить. Смех вокруг огня оборвался, точно его срезало клинком. Слова Эариэль, сказанные без тени угрозы, прозвучали не ответом, а предостережением. Воин, задавший вопрос, замер, и грубая ухмылка сползла с его лица. Он смотрел на неё, и в глазах его суеверный страх боролся с растерянностью. Он вдруг ощутил себя не могучим воином, а несмышлёным ребёнком, что дерзнул шуметь на пороге древнего кургана. Неловко кашлянув, он отвернулся и уставился в огонь. Эариэль допила остывающий отвар. На устах её мелькнула горькая, едва заметная усмешка. Она знала, что за ней будут наблюдать весь остаток вечера — теперь уже не с презрением, а с опаской. Они чурались её. При свете дня бросали косые взгляды, и грубые шутки были лишь тонким прикрытием застарелого страха. Они видели в ней причину этого опасного похода, чужачку, что ведёт их во тьму. Но она знала: с наступлением ночи, когда тени под деревьями станут гуще, а в каждом шорохе листвы почудится угроза, что-то изменится. В глубине беспокойных сердец они будут надеяться. Отчаянно надеяться, что, если деревья из старых сказок и впрямь оживут, эта странная, молчаливая женщина окажется рядом — встать между ними и гневом леса. К исходу второго дня мир переменился. Ветер, их вечный спутник, иссяк первым. Он не стих, а словно истлел, и воздух сгустился, застыв без движения. Плащи путников перестали трепетать. Гривы коней повисли, как пряжа. И на мир легла глухая тишина. Скрип седельной кожи, фырканье коня, цокот подковы о камень — каждый звук теперь рождался и тотчас тонул, поглощённый этой тягучей пустотой. Голоса рохиррим, ещё недавно громкие, стихли до шёпота, а потом и вовсе умолкли. Их грубые байки в этой звенящей пустоте звучали почти святотатством. Эариэль ощутила перемену всем существом, словно сам мир затаил дыхание. Это началось не как звук, что можно услышать, а как ощущение. Сперва оно родилось где-то глубоко внутри, вытеснив тихий гул её собственной крови. То был не шёпот ветра в траве и не шум далёкой воды, но рокот. Низкий, ровный, что рождался, казалось, из глубин земли. Он вибрировал в рукояти седла, заставлял гудеть кости, поднимался от подошв сапог по всему телу. Это был не просто гул. В нём была осмысленность. Эариэль вдруг поняла, что слышит немыслимое: медленное, неспешное движение древних корней глубоко под землёй; скрип тысяч и тысяч ветвей, что поворачиваются все разом, как одно существо; тихий, постоянный шорох опадающей листвы, длившийся веками. Всё это сливалось в единое, мощное дыхание. Медленное. Древнее. Безразличное. Дыхание самого Леса. Его присутствие давило свинцовой тяжестью, хотя тёмной кромки Леса ещё не было видно. От этого гнёта голова начинала кружиться, а неподвижный воздух казался плотным, как вода. Она отчаянно пыталась вслушаться в эту тишину, разобрать рокот, но слух был бесполезен. Она слышала лишь стук собственного сердца, ставший испуганно-частым, — жалкий, торопливый ритм чужой мимолётной жизни на фоне вечного дыхания мира. На третий день они увидели его. Фангорн. Тёмная, почти чёрная стена на горизонте, без просветов и без края, словно ночь сгустилась посреди дня. Он не манил, не звал и не грозил. Он просто был, возвышаясь над миром смертных — древний, безразличный, как молчание далёких звёзд. И чем ближе они подъезжали, тем сильнее ощущалась чуждость этого места. Свет под его сенью был иным, словно мир здесь смотрел сквозь мутное зелёное стекло: воздух делался влажным, солнце — далёким бледным пятном, а краски увядали, оставляя лишь бесчисленные оттенки мха и гниющей листвы. Теперь не говорил уже никто. Последние отзвуки шуток заглохли, сменившись нервным покашливанием. Кто-то из молодых воинов начал было насвистывать бравурную походную песню, но мелодия оборвалась на полуслове, точно он подавился ею. Дружина сбилась в тесную, ощетинившуюся копьями группу. Скакуны, гордость Рохана, испуганно прядали ушами, косясь на тёмную кромку Леса, и храп их был тревожным и коротким. Даже бывалый Гримхельм то и дело оглядывался, сжимая эфес меча. Даже он, старый воин, прошедший десятки битв, чувствовал себя не охотником в своём лесу, а незваным гостем во владениях, что дремали задолго до рождения его народа. У самой границы Леса им преградил путь ручей. Медленный и тёмный, он сочился из-под мшистых корней, и вода в нём даже на вид была холодна, как лёд. Скакуны, подойдя к воде, отпрянули, испуганно фыркая. Ни один не притронулся к ней. — Почему… почему здесь так тихо? — испуганно прошептал молодой гвардеец, оборачиваясь к Эариэль. — Куда подевались все птицы? Гвардеец был прав. Стояла абсолютная, неестественная тишина. Не было слышно ни щебета птиц в кронах, ни шороха живности в прошлогодней листве, ни даже далёкого воя волков в холмах. Лишь скрип собственной сбруи и цокот подков, что в этом мёртвом безмолвии звучали непристойно громко, почти кощунственно. — Главное, чтоб деревья здесь и впрямь не ходили по ночам, — пробормотал воин по имени Эркейн. Никто не рассмеялся. В густом безмолвии его жалкая шутка прозвучала зловеще. — Замолчи, Эркейн! — рявкнул Гримхельм, и резкий окрик заставил всех вздрогнуть. — Хватит бабьих сказок! Но Эариэль видела, как он сам бросил тревожный взгляд на могучие, покрытые седым мхом стволы ближайших деревьев. Они не были похожи ни на деревья Рохана, ни даже на сосны Мглистых гор. Они были… другими. Искривлённые, могучие, с корой, похожей на морщинистую кожу древних ящеров. Их голые ветви, чёрные и корявые, сплетались в столь плотный купол, что под ним царил вечный сумрак. Они молчаливо тянулись к небу. Они, казалось, о чём-то размышляли. С тяжёлой неохотой отряд шагнул во тьму под деревьями. Ветви сомкнулись над ними, словно свод огромного, заброшенного чертога — чёрный, истлевший, он нависал так низко, что, казалось, давил на плечи, заставляя невольно вжимать голову. Последний клочок серого неба исчез, и они оказались в мире вечных сумерек, под куполом из переплетённых, костлявых пальцев. Эариэль ехала последней. Когда она въехала под переплетённые ветви, мир позади не просто скрылся из виду — его словно поглотили. Свет умер, а вместе с ним умер и звук. И едва она пересекла незримую границу, на неё обрушился оглушающий хор. Это были не голоса. Это было нечто иное. Она слышала медленный, скрипучий вздох тысяч могучих ветвей, что поворачивались все разом, шептали — взволнованно и надрывно. Слышала стон древней древесины, что за века сроднилась с камнем и теперь с трудом несла собственную тяжесть. Слышала шёпот — не листьев на ветру, а памяти, въевшейся в кору: памяти о топорах гномов, об огне орков, о боли, которой были тысячи лет. Гул, что она чувствовала прежде, здесь стал оглушающим. Он шёл отовсюду — от мшистых корней, что шевелились глубоко под землёй, от самой неподвижной влаги в воздухе. Это был не рокот и не дыхание. Это была медленная, густая, как смола, мысль самого Леса. Голова её кружилась от этого невыносимого, беззвучного ропота. Весь Фангорн, дремавший в вековечной скорби, вдруг заговорил, и все его голоса, все его раны зазвучали разом — прямо у неё в голове. Она вцепилась в поводья, чувствуя под пальцами испуганную дрожь кобылы, и с усилием заставила себя посмотреть вперёд. Она увидела спины рохиррим: они ехали в нескольких шагах, сбившись в тесную, испуганную группу, и плечи их были напряжены. Но они слышали лишь тишину. Они боялись того, чего не было. А она сходила с ума от того, что было. И Эариэль поняла. Они вошли не в лес. Они вошли в рану, что не затягивалась тысячелетиями. Отряд двинулся глубже, и путь его был мучительно медленным, словно Лес не желал пускать их в свои владения. То была не тропа, а лишь её призрак — узкая просека, едва различимая в сыром, покрытом лишайниками полумраке. Она то и дело пропадала, ныряя в заросли колючих кустов, чьи шипы рвали плащи, или петляя между стволами, столь древними, что казалось, они срослись бородатыми от мха ветвями. Под сплетением нагих ветвей царил непроглядный сумрак, в котором трудно было различить день и вечер. Скакуны ступали с трудом, едва переставляя ноги на скользких, опутанных корнями камнях. Всадникам то и дело приходилось пригибаться к самым лукам сёдел, уклоняясь от низко нависших сучьев, твёрдых, как железо. Воздух был холоден, спёрт, пах гнилью, сырой землёй и вековечной пылью. С каждым шагом безмолвие Леса становилось всё глуше, а ропот беззвучных голосов в голове у Эариэль — всё громче, превращаясь в тупую, давящую боль. Сумрак, что весь день таился под сплетением ветвей, начал выползать из-под корней, растекаясь по узкой прогалине. Он не был похож на обычную вечернюю тень — густой, осязаемый, и веяло от него холодом. Последние отблески серого дня умерли, и они остались одни, в чернильной, беззвёздной темноте под низким сводом. Их путь окончательно растворился во мраке. — Привал, — голос Гримхельма прозвучал приглушённо, но твёрдо. — Дальше нам в такой темени не пройти. Расседлываем коней. Остановимся здесь до рассвета. В его голосе слышалось облегчение, и оно тихим ропотом отозвалось в рядах воинов. Они нашли небольшую поляну, где вековые древа расступались, сплетая ветви в подобие свода. Для них, уставших и продрогших, это место казалось почти пристанищем. Всадники спешились, и движения их, прежде медленные и настороженные, стали быстрыми и деловыми. Они стягивали седельные сумки, похлопывали по бокам уставших скакунов, переговаривались тихим, усталым говором. Все эти привычные звуки походной жизни — скрип кожи, приглушённый звон стали, фырканье коней — были в давящем безмолвии отчаянной и жалкой попыткой доказать, что они ещё хозяева своей судьбы. — Развести костры! — приказал капитан, указывая на середину поляны. — И выставить двойные дозоры. Эркейн, ты и Гамлин — берите топоры, нужны дрова. В тот миг, как прозвучал приказ, безмолвный гул в сознании Эариэль обратился в вопль ужаса. Она шагнула к капитану, и движение её было почти непроизвольным, отчаянным. — Капитан, — голос её был тихим, почти молящим. — Прошу… не надо. Гримхельм обернулся. Лицо его в полумраке было измученным и напряжённым. Он увидел её широко раскрытые, полные страха глаза, и в его собственных отразилась лишь глухая, солдатская усталость. — Леди, — сказал он, с трудом сдерживая досаду, — оглянитесь. Он обвёл рукой поляну, тонущую в кромешной тьме. — Если отринуть старые россказни о ходячих деревьях — нас в такой чаще за ночь сожрут волколаки. Мои люди продрогли до костей. Не будьте неразумны. Сами же будете благодарны за кружку горячего настоя и тепло у огня. Эариэль взглянула на измученные, напряжённые лица воинов, сбившихся в кучу в ожидании тепла. Увидела их страх, их холод, их отчаянную надежду на жалкий островок света в этой всепоглощающей тьме. И поняла, что проиграла, ещё не начав говорить. Для них это и впрямь было единственно верным, единственно разумным. Холод пробирал до костей. Кони были напуганы. Тьма здесь была живой. Огонь был нужен им, как воздух. Но она-то знала. Знала, что здесь огонь — не спасение, а погибель. Уступив не его воле, но их общему, слепому отчаянию, она молча отступила в спасительную тень у подножия древнего древа. И оттуда смотрела, как свершается беда. Первый удар топора по живому стволу прозвучал в мёртвой тишине не как удар металла о дерево. Он прозвучал, как треск ломающейся кости. Эариэль ощутила его — острая, режущая боль прошла сквозь её тело, будто ударили её саму. Гул в сознании превратился в вой, в беззвучный крик муки. Она отшатнулась, зажимая уши, хотя звук был не снаружи, а внутри. Второй удар. Третий. Они рубили — рубили и калечили то, что было живым, что помнило звёзды задолго до пробуждения первого Квенди, задолго до рождения первого Атани. Она смотрела, как воины разводят костёр. Языки пламени неуверенно лизнули тьму, затем разгорелись ярче, бросая на стволы рваные, пляшущие тени. Рохиррим сгрудились вокруг огня; лица их в его свете были грубыми и чужими. Они смеялись, радуясь теплу. Они не слышали ничего. Эариэль прикрыла глаза. Гул в её душе стих, сменившись чем-то иным. Тяжестью. Тёплой, вязкой тяжестью, что наливала тело, делая руки и ноги свинцовыми. Веки стали неподъёмными. Холод, терзавший её весь день, отступил, сменившись странной, глубокой дремотой, которой невозможно было противиться. Она не хотела спать. Здесь. В этом месте. Но что-то — не её собственная усталость, а нечто извне — ласково и неумолимо влекло её в дрёму, во тьму. Последнее, что она услышала, был не смех воинов и не треск костра, а тихий, мерный рокот, подобный песне. Древней, как сами холмы. Песне, что убаюкивала землю, убаюкивала камни… и её. Словно сам Лес, видя её бессилие, решил укрыть её в своих объятиях — погрузить в глубокий, беспробудный сон, чтобы оградить от того, что надвигалось.

* * *

Пробуждение далось ей тяжело, будто возвращение из глубокого омута. Её вырвал из вязкой, тяжёлой дремоты не звук, а холод — ледяной, пронзающий до самых костей, какого не помнила она и в самые суровые зимы своей долгой жизни. Голова гудела, налитая свинцом, тело казалось чужим и непослушным, словно дурман сна ещё не отпустил его из цепких объятий. Воздух был чист и остёр, как лезвие, но в нём висел тяжёлый, удушливый дух. Пахло сырой, вскопанной землёй, горькой золой и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, от чего стыла кровь. Эариэль с трудом разомкнула веки. Костёр, их малый оплот жизни в ночи, был мёртв. На месте жаркого пламени чернела проплешина влажной, истоптанной земли, усеянная серым пеплом. Сквозь чёрное плетение ветвей сочился бледный, равнодушный свет предрассветного часа. И вокруг царила тишина — густая, плотная, неестественная. Ни вздоха ветра, ни шелеста, ни стона. Даже тот глубинный гул, что терзал её разум накануне, теперь стих, уступив место безмолвию, что было страшнее любого крика. Это была тишина кургана, чей покой никто не смеет нарушить. Эариэль с трудом поднялась, опираясь о ствол дерева, к которому прислонилась ввечеру. Мышцы одеревенели, скованные и дурманом сна, и пробирающим холодом. Медленно, с трудом фокусируя взгляд, она окинула поляну. Сперва разум, затуманенный мороком, отказался понимать увиденное. Ей показалось, что воины просто спят странным, глубоким сном: один откинулся на поклажу, другой лежал ничком, не разжав руки на эфесе меча. Но тишина сказала ей правду прежде, чем зрение. Ни вздоха. Ни шороха. Ни единого живого дыхания на всей поляне. Никто из них больше не дышал. Это была не битва: здесь не было ни следа стали, ни орочьих рук. То, что обрушилось на них во тьме, не разило клинком — то была иная, первородная сила. Эариэль не дала себе вглядываться. Один-единственный образ выжегся в её памяти и остался там навсегда: щит капитана Гримхельма, расколотый надвое, словно сухая щепа, ударом чудовищной, нечеловеческой мощи. Горло перехватило судорогой. Она зажмурилась, вцепившись в шершавую кору, и её вырвало — раз, коротко и мучительно; а потом долго стояла, согнувшись, хватая ртом стылый, пропитанный землёй и золой воздух, не в силах ни закричать, ни заплакать. Это сделал не разум и не злая воля. Это была слепая ярость — гнев пробуждённого, израненного Леса, что обрушился на тех, кто рубил и жёг его живую плоть в ночи. Она попятилась, не в силах отвести взгляда от поляны, пока спина не ударилась о твердь могучего ствола. Прижалась к шершавой коре, как загнанный зверь, — но защиты не было. Пальцы судорожно шарили по поясу в поисках ножа: тщетно, клинок остался в седельной сумке. Безоружна. Беспомощна. Мысль бежать билась в ней испуганной птицей, но ноги не слушались, став свинцовыми от ужаса. Она осталась одна посреди этого молчаливого кладбища — одна живая искра под равнодушными, древними кронами. И тогда пришло это. Не голос — ибо нет у дерева уст, чтобы исторгнуть звук. Не шёпот ветра — ибо воздух застыл в безмолвии. То была Мысль. Древняя, как кости гор. Медленная, как ток соков в глубоких корнях зимой. Она не родилась в её разуме, а проступила извне — от мшистой коры, к которой прильнула она спиной, от самой земли, напоённой древней памятью. …жива?.. Мысль не вопрошала. Она дивилась. Эариэль замерла, позабыв, как дышать. …железо… пламя… спешка… рана старая, что вновь вскрылась… боль… Мысли приходили отрывисто, подобно треску ломаемых сучьев, но полные ясного смысла. Она понимала, о чём они: о топорах рохиррим, что орудовали здесь ночью. О костре, осквернившем тьму. О дерзости, за которую заплатили кровью. — Кто ты? — выдохнула она в пустоту, и звук собственного голоса показался ей жалким. …имён моих не счесть, как листьев… я — Память… я — Крона и Корни… Присутствие не несло зла. Оно было невообразимо древним, утомлённым веками и исполненным печали столь глубокой, что от неё сжималось сердце. …Ярость пала на них. Но миновала тебя. Ибо вижу в тебе иную скорбь. Родственную моей… Эариэль ощутила, как древнее сознание коснулось её души — не грубо, но глубоко, как корень прорастает в почву. Оно нащупало рубец от падения Нинглориэна, незажившую рану долгой разлуки. И в этом касании не было праздного любопытства — лишь тихое, скорбное узнавание. …росток, что буря пригнула к земле… но корень ещё крепок… Боль рождает гнев, дитя. А гнев слеп. И у нас, Пастырей, и у вас, Детей… Давление в разуме на миг ослабло, и Эариэль судорожно вдохнула, словно утопающий, что вынырнул на поверхность. …ты была пощажена не из милости — в надежде. Ибо лишь тот, кто сам был сломлен, ведает цену исцеления. Мы не врачуем тех ран, что наносим сами. Но ты… в тебе дремлет сила, что старше мечей. Не дай ей угаснуть. Врачуй свои корни, малое дитя звёзд. И, быть может, однажды твои руки сумеют унять и нашу боль. Тогда ты постигнешь нашу песнь. И Мысль угасла. Растворилась, оставив целительницу в звенящей тишине посреди древнего Леса, полного теней и тайн. Поляна превратилась в упокоище под тёмными, вечными кронами. Эариэль осела, вжимаясь спиной в шершавую кору, и дрожь её рождалась не от утреннего холода, а от ужаса и дивного, непостижимого откровения. Пастырь Деревьев. Не легенда из ветхих свитков, а живая, дышащая сила. И эта сила говорила с ней. Просила. Предостерегала. «Врачуй свои корни…» Слова эти эхом отдавались в её разуме. Неужели даже этот древний гнев увидел в ней целительницу — когда она сама видела в себе лишь беглянку? Вдруг тишину нарушил звук — мягкий, знакомый, живой. Фырканье. С трудом, преодолевая оцепенение, она повернула голову. У самой кромки поляны, там, где тень деревьев была особенно густа, стояли кони. Все до единого. И её серая кобыла, и рослые, гордые скакуны рохиррим. Они сбились в тесный табун, словно ища тепла друг у друга, и мирно, будто не замечая смерти вокруг, ощипывали редкий мох у подножия стволов. Поводья некоторых были оборваны, сёдла сбиты, но ни на одном боку не виднелось крови, ни одна шкура не была порвана. Их не коснулся гнев Древнего Леса. Всхлип, первый за это утро, сорвался с её губ. Не от горя — от нечаянной, острой радости. Они были живы. Тёплые, дышащие создания. Она поднялась на дрожащих ногах и побрела к ним, протягивая руку. Мягкая, бархатистая морда коснулась её ладони, и это простое тепло, этот запах живой шкуры был сейчас дороже всего золота мира. Она была не одна. Но вспышка радости угасла так же быстро, как родилась, оставив холодную пустоту и град вопросов без ответа. Лошади были живы — да. Но она осталась одна. Совершенно одна в сердце пробудившегося Леса, чья ярость только что обратила в прах отряд лучших воинов. Липкий ужас медленно сжимал ей горло: куда теперь идти? Что делать? Вернуться в Эдорас? Эариэль закрыла глаза, и перед ней встал жёсткий лик Тенгеля, холодный триумф в глазах Эадиль. Если она явится одна, верхом на королевском скакуне, оставив за спиной тридцать мертвецов, они не узрят в этом чуда. В их глазах она станет ведьмой, предавшей воинов Тьме ради спасения собственной шкуры. Истина о гневе Древних прозвучит безумной ложью. Нет. Возвращение в Эдорас сулило не милость, а скорый и страшный суд. Лориэн? Эта мысль ударила в сердце острой, сладкой мукой. Всего в нескольких переходах к северу лежали границы её дома. Там был Орофин. Там, быть может, ещё помнили её имя… Эариэль сделала невольный шаг, и сердце забилось пойманной птицей. Упасть в ноги Стражам? Молить Владычицу о прощении? Но тут же память обожгла её стыдом, что пылал сильнее любого пламени. Вернуться сломленной, проклятой людьми, бежавшей от собственной судьбы — чтобы вновь искать спасения под чужим покровом? Чтобы прочесть во взоре Орофина не гордость, а жалость? Чтобы вновь стать «бедной Эариэль», вечной изгнанницей в тени великого отца? Нет. Врата Золотого Леса были закрыты не на замок, а её собственной гордостью. Вернуться сейчас означало бы признать тщетность всех прожитых лет. Признать, что сама по себе она не имеет цены. Она не могла принести своё поражение к его порогу. Идти на запад, в дикие земли Дунланда, означало верную гибель. Куда же тогда? Она не знала. И, не зная, сделала единственное, что могла: решила прежде выбраться из-под этих смертоносных крон — на свет, на ветер, туда, где можно будет думать. Холодные пальцы её сами собой коснулись кольца, сокрытого у сердца, и металл вдруг потеплел под ними — слабо, едва уловимо, словно отзываясь на её смятение. Она не поняла этого знака. Но взяла его с собой, как берут в дорогу единственный уголёк. Эариэль подошла к кобыле. Лошадь стояла, низко опустив голову; по раздувающимся ноздрям было видно, как пугает её запах сырой земли и крови. Эариэль просто взяла поводья, ощутив ладонью их грубую кожу, и потянула кобылу за собой. Они двинулись прочь от поляны, в самую чащу, где сумрак был густым, как ночное небо. Поначалу путь был мучителен. Жёсткие ветви терна и орешника хлестали по лицу, цеплялись за одежду. Ноги скользили на влажной прелой листве, скрывавшей корни. Она шла наугад, и каждый шаг давался с трудом. Но вскоре, почти незаметно, что-то переменилось. Сперва ей показалось, что это случайность. Колючая ветка качнулась в сторону, хотя ветра не было. Спутанный кустарник вдруг разошёлся, открыв узкий, но твёрдый проход. А затем и сама тропа — не след человека или зверя, а просто просвет меж деревьев — стала ясной и ровной. Эариэль остановилась перевести дух. Вокруг стояла та же абсолютная тишина, но теперь она ощущалась иначе. В ней не было угрозы — лишь внимание. Тысячи невидимых глаз смотрели на неё из сумрака. Могучие, обросшие мхом стволы поднимались, как колонны, ветви скрывали небо. Она не слышала Пастырей, не видела их, но ощущала их присутствие — густое, тяжёлое, вековечное. Они не приняли её, но и зла не желали. Они просто выпроваживали её — твёрдо и молча, как выпроваживают гостя, что задержался слишком долго. Дни слились в бесконечный зелёный сумрак. Время текло здесь медленно и тягуче, как смола. Днём она шла. Тропа то пропадала, то снова являлась, петляя среди всё более старых и молчаливых деревьев. Иногда она пересекала ручьи с тёмной, холодной водой, отдающей железом и корой. Эариэль пила её, и этот холод прояснял мысли, вымывая страх. Вокруг была жизнь, но скрытая. Следы на мху, шорох в кустах — лес жил, но не показывался ей. Он был единым целым, а она — лишь песчинкой, которую течением выносило прочь. Однажды, в полуденных сумерках, Эариэль остановилась у корней огромного дуба. Кобыла потянулась к пучку травы. Вдруг, краем глаза, эллет заметила движение. В глубокой тени слева, где стволы стояли стеной, что-то сдвинулось. Не зверь. Тень, обретшая плоть, — часть самого леса отделилась от массива и сделала шаг. Земля под её ногами чуть дрогнула. Эариэль замерла, сжав поводья. Огромная фигура застыла в полумраке. Лица было не разобрать — лишь очертания мощного ствола, рук-ветвей и бороды, касающейся земли. От неё веяло такой древней силой, что эллет почувствовала себя крошечной и хрупкой. — Я ухожу… — прошептала она в тишину. — Я не причиню вреда. Просто ухожу. Фигура не шелохнулась. Но Эариэль показалось, что на неё смотрят — долго, внимательно. Потом фигура начала отступать. Медленно, не поворачиваясь, она слилась с тенями и растворилась в сумраке. Путь был свободен. Лес не гнал её прочь. Он вёл — уводил от топей и буреломов, настойчиво подталкивал вперёд. Ночи были самыми странными. Она спала, укутавшись в рваный плащ и прижавшись к тёплому боку лошади. Сон был глубоким и чёрным, без сновидений. Ни Лориэна, ни Эдораса, ни памяти о прошлом — только покой. Лес исцелял её, но сурово: он приглушал память, уносил боль и вину, оставляя лишь волю идти вперёд. Она становилась пустой и ясной, как омытый дождём камень. На четвёртый день воздух изменился. Сырость чащи уступила место сухому запаху ветра и пыли. Деревья стали ниже, кроны разомкнулись, пропуская больше света. Сумрак начал редеть. Дышать стало легче, но вернулся холод — обычный, ветреный холод равнин. Тропа стала чётче и повела вниз. И вот они вышли. Переход был внезапным. Миг назад над головой нависали ветви — и вдруг распахнулось огромное серое небо с бегущими облаками. Эариэль зажмурилась от яркого света. Простор ударил в грудь, заставив глубоко вздохнуть. Она стояла на каменистом склоне у подножия Леса. Впереди, до самого горизонта, расстилалась широкая, продуваемая всеми ветрами степь — травянистое нагорье Волда, дикий и малолюдный северный край Рохана, что тянулся отсюда на восток, к великой реке. Эариэль обернулась. Позади тёмной стеной стоял Фангорн. Деревья сомкнулись, скрыв проход, через который она вышла. Лес закрылся. Он выпустил её и вновь погрузился в свой вечный сон. Она осталась одна. Совсем одна — наедине с ветром, конём и огромным, равнодушным миром. Эариэль сделала несколько шагов вперёд и поднялась на невысокий скалистый выступ, откуда открывался вид на все четыре стороны. Это было перепутье. Не только дорог — всей её жизни. Она посмотрела на запад. Там, далеко за холмами и равнинами, скрытый дымкой, лежал Рохан. Эдорас с его золотой крышей, теперь для неё потерянный. Там осталась её попытка найти дом. Там, должно быть, уже оплакивают погибших и проклинают её имя. Она перевела взгляд на север. Далеко-далеко, на самом краю мира, небо казалось чуть светлее, словно там всё ещё светило солнце. Лориэн. Золотой Лес. Дом её детства, ставший сначала приютом, а потом клеткой. Путь туда лежал через тот самый лес, что только что изгнал её. Но даже если бы она дошла — ворота были закрыты. Её там не ждали. Вернуться значило признать поражение. Взгляд её скользнул на восток. Внизу широкой стальной лентой вился Андуин, а за ним вздымались мрачные, острые скалы Эмин Муил. Даже на таком расстоянии эти земли дышали угрозой. Там не было жизни. Там, за горами, росла Тень. Идти на восток означало идти навстречу смерти. Оставался юг. Там, вниз по течению Великой Реки, лежали земли, о которых она лишь читала да слышала в тихих рассказах Идворн. Гондор. Страна камня, белых стен и древних королей. Единственное место на карте, что ещё не было отмечено для неё знаком беды. Земля, откуда пришла её единственная подруга. Земля, куда ушёл единственный, кто, быть может, мог бы её понять. Она взвесила все четыре дороги — и сама, своей волей, выбрала ту единственную, что ещё не была закрыта для неё ни смертью, ни гордостью, ни прахом. Не судьба указала ей путь. Она выбрала его сама. Эариэль погладила кобылу по морде. Ветер трепал полы изорванного плаща, холодил лицо. — Ну что ж, — прошептала она, и ветер тут же унёс её тихий голос в степь. — Значит, на юг. Она не стала садиться в седло. Взяв поводья, она повернулась спиной к тёмной стене Леса и сделала первый шаг вниз по склону. К реке.