shut up and take my money

в их разговорах много историй из детства, потому что они знакомы будто сотню лет и много жизней подряд; марк помнит донхёка беззубым первоклассником, нелепым, щекастым, шепелявым, над которым все смеялись, но которого никому не удавалось довести до слез, потому что он обращал все измывательства в шутку и тем был силен. марк помнит, как мама донхёка трепала его по волосам и называла солнцем, потому что он им поистине был. и солнце тянулось к нему в ответ, ложилось на его кожу, светилось в его глазах. марк в своей холодной стране таких ярких не видел. таял – и думал, что дружба с этим человеком есть самое лучшее, что ему в жизни дано. взаимная, крепкая, делящая все на двоих, мешающая кровь, словно они братья потерянные. марк помнит многое, но думает, что этот вечер скоро забудет – они пьют слишком много. ему весело очень, фирменный кретинский смех минхёна тонет в басах разрывающей бар изнутри музыки. рядом какая-то девчонка, жмущаяся к своему бойфренду, но смотрящая на марка недвусмысленно призывно – он игнорирует, потому что счастлив в своей свободе. смеется в пустой бокал, зная, что донхёк истерить будет, если заметит эту сверлящую минхёна телку. он ведь классный такой, заметный издалека кудрями дебильными и высветленной башкой. донхёк стебет, но любя – ему на самом деле нравится. и места ему такие тоже очень нравятся; в донхёке с годами выросла нездоровая тяга к людскому вниманию и общению, так что у марка выбора нет иного, кроме как таскаться с ним по злачным местам. спасибо, что хоть паспорт не спрашивают. но марк цепляется рассредоточенным взглядом за фигуру донхёка рядом и немного напрягается, потому что, кажется, он еще не видел друга ужратым настолько. не то чтобы марк много шарил в степенях алкогольного опьянения, но это – точно что-то из серии "слишком". он волнуется и подзывает донхёка к себе в надежде заставить его объявить балу конец. удивительно – донхёк соглашается. у него куртка валяется на другом конце диванчика; марк думает – вот сейчас он пролезет мимо него, возьмет ее (если не грохнется), и они спокойно пойдут ловить машину до дома. но столик стоит слишком близко, донхёк застревает между минхёновых коленок, теряет равновесие, и марк поступает совершенно правильно – крепко хватает его за бедра, чтобы не рухнул назад, на стол с кучей пустых стопок. он все еще не убирает своих ладоней, когда донхёк забирается на диван, расставляя колени по обе стороны от его ног. смотрит сверху вниз и одному богу известно о чем думает. марк пьян, но осознает, что все это выглядит довольно интимно – он почти лапает задницу своего лучшего друга, а тот едва не сидит у него на коленках. пауза тянется, но никто не говорит «нет». а потом донхёк марка целует смело и очень настырно; у минхёна в голове пронзительное чёёёё, но пальцы сами собою сжимают чужие бедра крепче, и господи, да и хуй с ним, ну поцеловались по пьяни, почему телкам можно сосаться на танцполе, а им нельзя? от донхёка несет сорокоградусным и кем-то другим; видать, успел наобжиматься, но марк не имеет права ему на это тыкать. ему хватает и того, что разрешили кусать губы и языком горячим в рот донхёка лезть. кайф. и шепот на ухо неадекватный: «либо сейчас, либо никогда». марк пытается заглянуть донхёку в глаза, но тот нарочно непозволительно нежным поцелуем в шею бледную утыкается и снова говорит: «мне хочется. пойдем.» минхён думает ему напомнить, что ты, блять, еле идешь, куда тебе идти, но донхёк тащит сквозь людей к уборной и дверь за ними закрывает на щеколду. толкает марка к стене и на колени перед ним падает в одно мгновение, хватаясь обеими руками за ремень его джинс. – ты какого хрена творишь? – я не вспомню об этом завтра, инфа сотка, так что мне похуй, что я творю. марк думает, что это жестоко, но когда ему еще представится такой шанс понабрать столько великолепных компроматов на лучшего друга? до конца жизни для стеба хватит. он находит это забавным, и член его донхёк миллион раз видел, так что похеру вообще. несмешно становится только тогда, когда этот самый член почему-то начинает вставать. донхёк его лижет через ткань белья, а марк не импотент, он вообще-то в меру озабоченный подросток, поэтому кровь к паху приливает моментально, а потом джинсы вместе с боксерами в ногах болтаются, и донхёк неаккуратно, но очень мокро и старательно сосет, давясь и явно передумывая в процессе. марку, правда, уже похрену – хватает его за волосы и толкается в жаркую, влажную глотку сам, и донхёк резко отскакивает, кидаясь к раковине. его тошнит, и о господи, минхён уже абсолютно трезв, а член, стоящий колом, в трусы обратно не засовывается. – тебе лучше? ответом – рвотные позывы и шум воды из крана. и только затем многозначительно и тихо: «я сейчас отключусь». марк закатывает глаза: – да лучше б ты отключился, чем херню такую творил. донхёк явно приходит в себя – умывается, трет онемевшее лицо, полоскает рот в двадцать пятый раз. – иди подрочи и вызывай такси, – бросает совершенно буднично и недовольно, задевая марка, выбешенного и выбитого из колеи, своим пренебрежением. минхён штаны уже давно застегнул, поэтому донхёк не успевает глазом моргнуть, как тот рядом, дышит тяжело и в тумбу с раковиной вжимает его со всей дури. хватает пальцами за мокрый подбородок и заставляет смотреть в свои злые глаза. правда, сперва донхёк смотрит на его алеющие губы, искаженные в гримасе справедливого гнева. – сука, да если бы ты моим другом лучшим не был, выебал бы здесь и сейчас, вообще на все хер положив. донхёк смело смеется ему в лицо. сама невинность, и говорит: «ой боюсь». это солнце внутри него теперь источает жар. марку хочется в море с ледяной водой, потому что где-то прямо тут грань дозволенного маячит перед глазами. теряется в блеске чужих зрачков. он донхёка хватает за шкирку и от себя отталкивает с силой к запертой двери. «сам вызовешь». младший в ногах путается и ржет. – благословляю тебя и твою руку, – и дверь захлопывает с обратной стороны. завтра все будет по-старому: разговоры о девочках, новые бары, похмелье тяжелое и утонувшие воспоминания. марк ловит тишину, смотрит в свое отражение, тянет руки к холодной воде, приводит себя в чувства. он трезвый, почти спокойный, кровь перестает кипеть, а ладони – дрожать. зацикливается на том, что сказал – на том, как обвиняюще звучало это долбанное «если». марк представляет насмешливый взгляд донхёка, самодовольно думающего о том, что минхён тут дрочит от злости и желает младшего убить. марку страшно, потому что на деле ледяной водой умывается и задается вопросом за что. а если и желает что-то, то только целовать снова.