две ложки сахара в пустую чашку

Лаванде 20-ть.

Рон говорит о магии, совах, волшебных палочках и о каком-то учителе зельеварения. Говорит о мантии-невидимке, о потолке-небе и не забывает упомянуть о призраках. Лаванда улыбается. С Рон это вошло в привычку, как и доверять ее словам. Правда, к сожалению, магии нет. Лаванда из сказок выросла давно, но Рон светится и именно это нужно Браун. У Рон глаза голубые. Веснушки обхватывают плечи. Челка закрывает лоб. Рыжая. И Лаванда готова сжимать колени ее ладонями. Готова выслушать. Только Рон смотрит не на Браун, а сквозь нее. Лаванда знает Рон где-то уже пять лет. Из этих пяти — два года вместе. А сейчас Уизли все обнулила. И не имеет смысла, как сильно Браун хочет прикоснуться губами к рыжим волосам. Не имеет смысла, как сильно Браун хочет все назад. Рон счастлива, если это можно назвать счастьем. У нее какая-то другая жизнь, которую она же и выдумала. Какие-то приключения, друзья, живые шахматы, плакучие Ивы. А для Браун места нет. Лаванда снова осталась за чертой. Лаванду снова оставили за чертой. Рон в какой-то степени и любила ее, но в другой жизни был Генри. В другой жизни Джин счастлив, а не курит три сигареты в день от безответной любви к Гарри. В другой жизни все хорошо. Даже если и плохо. Лаванда не знала, что Рон произносит заклинания хороших сновидений, когда она засыпает. И плевать, что это не срабатывает в реальности, но каждый раз, когда Уизли договаривала последние слова, Браун улыбалась во сне. Лаванда не знала, что Рон помнит все имена ее домашних животных. Дату ее рождения. И любимые группы. Лаванда не знала, что Рон помнит себя прошлую, точнее помнит себя настоящую. Только вот Уизли выбирает конфеты с любым вкусом, а не рекламу игрушечных волшебных палочек для магглов. Рон не выбирает Лаванду. Лаванда почему-то всегда выбирает Рон. — Скажи, — просит Браун, когда наступает шестой год, — а для меня у тебя есть места в том мире? Рон смотрит грустно, улыбается как-то беззащитно и моргает слишком часто, отводя взгляд. — Нет.