улица, на которой не горят фонари.

      Улица, на которой не горят фонари. На которой оконные рамы в домах почти все обшарпаны. По артериям кровь вперемешку с кофе и пеплом. Словно всё это один, бесчинный поток насекомых, что точь-в-точь доживают свои годы за прокуренными гаражами, неуютной, но теплой квартирой, или вовсе желая попасть под рельсы. Не всегда уютные, но теплые квартиры. Где стол обычно не накрыт, где кровать обычно не заправлена, и где каждый ждет каждого по разным причинам. Некоторые в одиночку ходят в кино, некоторые вдвоем ищут разницу в вещах, оплачивая билет в один конец, некоторые и совсем отвергают любые слова и уходят в полную меланхолию домов-актеров, скрывающих чьи-то слезы, улыбки и лучи монитора. Здесь же все под снос. Но все еще живо. Здесь же никто не помнит, пил кто-то или нет, никто не помнит, были ли изгибы в постели, никто не помнит, были ли поцелуи в губы, и каждый всегда говорит, что забыл все это, до самого острого помня. Это скорее напоминает иллюзорный мир, такой слегка красочный и почему-то красивый, несмотря на свои странные выпадки. Несмотря на молчание Сынхена и, несмотря на ненастоящие попытки выебываться от Чжиена. На глупое, но влюбленное поведение обоих. Словно хипстеры нарисовали картины и счастливых днях. За окном машина что-то невнятно проговаривает людям с помощью гудков. Никто в квартире не знает, был ли кто-то убит в эту секунду. Абсолютная меланхолия без помощи и надежд выбраться, помогающая любить. От снежинок на ресницах и заканчивая нехваткой дыхания в моменты, когда оба сидят под красным пледом, держась за руки, и единственное, чего желая – быть рядом. Квон вновь припадает к губам, пока по щеке ведется теплая ладонь, словно краской от акварельного карандаша оставляя румянец. Незаметный, чуть красный. Возможно, розовый. Не разобрать под тусклым освещением, и ясно ли то, что он присутствует. Словно на картинах Гюсто, чтобы было о чем вспомнить завтра. Всё не сейчас. Сейчас не до почему-то последней сигареты в пачке. Откуда она там? И почему она одна? Преломление света глушит мысли. Информация душит, таблетки сейчас не помогают от навязчивых идей. В пустых толпах людей и в городской суете смотреть в серые глаза, сейчас – в бесцельных попытках смотреть на прикрытые веки. Все это словно пепел в чашке – уже начатое и все еще не законченное. Это даже не средства для убийства моралей. Это лишь поцелуи в губы, попытки быть рядом и старательные объятия каждый день. Как и сейчас. Пальцы Чжиена нащупывают ключицы, переходят на шею и на челюсть, на волосы и на пряди, сжимая те и убирая выпавшую чёлку со лба. Диафильмы в голове не имеют значения. Глаза застилает желание быть рядом. Стирать маску с лица, словно косметику, посылая нахуй свой гонор. Снова назад, где все еще зима и сыро. Где чай на кухне и где диалоги о том, как у других дела. Прозвать смысл жизни болью, и любоваться тем, как боль пронизывает каждую часть тела каждую секунду. — Я люблю тебя. — Взаимно.       И Сынхен вновь пыльно смотрит в окно, оставляя в ладонях чужие руки и, тепло улыбаясь, морально задыхаясь от их аккуратности. Может быть, все это еще останется в забытие. Все то, что останется после.