Финская водка

Ты мне ответишь: "Я любил, Тепло дарил я нежным сердцем" Такой любовью точат пилы. Таким теплом нагрет Освенцим.

      Когда Чуе сказали, что Дазай просто напросто дезертировал с последнего задания он долго и заливисто смеялся. Смеялся так громко и неестественно, что другие странно косились на него. Ему не хватало только начать танцевать победный танец на столе, чтобы еще сильнее показать как сильно он рад. Дазая Осаму больше не будет в его жизни. Никто не будет портить его шляпы. Никто не будет обидно обзываться. Никто больше не будет смотреть на него как на последнее ничтожество. Никто больше не будет валять дурака, срывая всю миссию к чертям. И пить его вино. И никаких больше унижений. И самое главное – никакой Порчи. Никто теперь не будет доводить его до предела его возможностей, заставляя гулять по канату между жизнью и смертью, где из страховки только рука Осаму.       После смерти Одасаку Дазая как переклинило. Самый молодой лидер портовой мафии больше не прикидывался дурачком – весь последний месяц Чуя лицезрел только того самого Дазая-демона. Они стали ругаться чаще обычного, не разговаривая друг с другом несколько дней подряд. Конечно рыжий был счастлив. Домой он вернулся уже с бутылкой дорогущего вина, которое берег для особенного случая. Сегодня повод был самый благоприятный.       Чуя даже весело хмыкает, когда по привычке достает из шкафа два бокала и беззаботно возвращает один на место. Такое шикарное вино он сегодня разопьет один и ни с кем делиться не собирается. Забирается на подоконник и довольно вытягивает ноги – на другом конце теперь не сидят никакие эти ваши Дазаи, с которыми приходится делить личное пространство. Чуя улыбается и достает сигареты – больше никаких жалоб на запах курева. Даже позволяет включить себе любимую пластинку в проигрывателе – Дазаю-то никогда не нравилась его музыка, да и вообще "слушать винил в наши годы это издевательство". Вино сухое, даже немного горчит, но Чуе нравится такой вкус. Он вдыхает запах с бокала и делает еще пару глотков. Жидкость приятно бежит по телу, согревает. Он давно не пил вот так - размеренно, спокойно, наслаждаясь. В последнее время, в перерывах между ссорами они с Дазаем бухали до беспамятства. Напивались так, что засыпали прямо на полу. Заливали до пробежек до туалета, до вертолетов перед глазами, до случайно разбитых телефонов и бутылок. А теперь так уютно, так хорошо. Еще один плюс побега этого труса.       Чуя убеждает себя, что Дазай оказался трусом. Не вынес одной смерти близкого человека и тут же свалил. Слабак. Когда Накахара хоронил своих подчиненных сотнями, его почему-то никто не поддерживал, как все крутились вокруг Дазая. Чуя сильный, он продолжает идти вперед, даже наступая на трупы приближённых. Дазай Осаму - жалкая крыса, побежавшая с корабля при первой же пробоине. Да, именно так. Алкоголь приятно дает в голову и все предметы вокруг кажутся мягче. Чую немного ведет и он наслаждается этим. Зажимает сигарету между зубов и наливает себе третий бокал. Он рассматривает комнату и натыкается на рулон бинтов, валяющихся под столом. Неряха Дазай. Накахара спрыгивает с подоконника, вальяжно, не выпуская из рук вина, подбирает рулон и одним точным движением отправляет в мусорную корзину.       Он был дома у Осаму всего один раз. И плохо запомнил этот момент, потому что был пьян вдребезги. Это Дазай всегда приходил к Чуе, а каждое утро сваливал к себе, переодевался и возвращался. Он даже в душ всегда ходил здесь, завтракал и ужинал, ночевал. И даже когда они ругались со скандалами, Дазай все равно приходил. Сделал себе как-то дубликат ключей и заваливался, когда было удобно. Они молчали и показушно не смотрели друг на друга (постоянно сталкиваясь взглядами), а потом шли спать в одну постель. В ней же и мирились. Ночь напролёт. Вспомнив этот аспект их с Дазаем отношений, Чуя фыркает. И не надо больше. Завтра он стопроценто пойдет в какой-нибудь бар, а вернется домой уже с симпатичной шатенкой. Нет, блондинкой. Точно не шатенкой. Последние капли стекают с горлышка бутылки, разбиваясь о бордовую гладь. Пятый бокал. За окном уже темнеет, а пачка сигарет подходит к концу.       Чуя опять напился с одной бутылки. Возможно, раздели он попойку с Дазаем, то не выпил бы так много... Нет, никакого Дазая. Больше никогда. В конце концов Чуя тут отмечает или скорбит? Музыка начинает действовать на нервы и Накахара оставляет себя в тишине. В ушах неприятно гудит, но с этим ничего не сделаешь. Возможно, Дазай знает какой нибудь способ как прийти в себя и избавиться от звона... Чуя понимает, что сидит, поджав ноги под себя. А на другом конце подоконника остывает место, где может поместиться только один Дазай Осаму. Лунный свет просачивается в квартиру через окно. Бокал в шкафу переливается блеском. Чуя мотает головой, пытаясь выбить оттуда Дазая. Он не должен скучать, он должен ликовать. Может даже занять его место и подняться по карьерной лестнице. Взять все самое лучшее от исчезновения этого придурка. Потому что Осаму уже не вернется. После такой выходки вход в мафию ему заказан. Это же так здорово. Так здорово, что       Дазая Осаму больше не будет в его жизни. Больше не будет попоек. И никто не будет стрелять его сигареты. И никто не будет занимать ванную каждое утро, пуская только если присоединиться. И больше никто не будет обнимать его во сне. И никто не будет гладить по волосам. Никто не будет воровать ему шоколадки из магазинов. И никаких больше "Глупый Чуя" и "Малышка Чуя", за которые хотелось разбить лицо, но рука никогда не поднималась. Никто теперь не даст ему сдохнуть, успев схватить за руку, когда еще несколько черных дыр и Накахара посыпался бы как песок. Чуе Накахаре больше некого ненавидеть. А вино продолжало отравлять кровь и душу. Чуя старательно пытался вбить себе мысль, что чем сильнее он напьется, тем меньше будет думать о Дазае. Поэтому снова покидает нагретый подоконник и трясущимися руками начинает шариться по шкафам. Они на днях устроили с Дазаем попойку космических маштабов и расправились почти со всем алкоголем, что был расфасован по квартире Чуи тщательней, чем огнестрел. Но желание догнаться было сильней. Сосредоточиться становится все тяжелее, взгляд разьезжается, а мысли ускользают. Он забывает места, где уже искал, куда положил ключи и даже на пару секунд забыл что собственно ищет. А проклятый Осаму продолжал стоять буквально перед глазами, не намереваясь никуда исчезать. Он бы смеялся и сказал что-то в духе "Глупый Чуя, ты опять напился", а потом бы сделал всё сам. Просто подошел бы, положил руку на плечо, отодвинул и тут же нашел бы то, что Чуя ищет (а что он ищет?). Не важно, но точно нашел бы. Наполовину полная бутылка финской водки, заныканная между рубашками в шкафу, тут же напоминает Чуе о его цели и тот победно на шатающихся ногах бредет на кухню. В холодильнике было абсолютно пустно - конечно, сегодня ведь была очередь Дазая покупать продукты. Даже тут этот ублюдок его подвел. Накахара берет из шкафчика стопку и возвращается на успевший остыть подоконник. Пить - так до победного. Запивать нечем и Чуя брезгливо морщится, когда первые миллилитры спирта обжигают горло. Послевкусие еще отвратительней.

Как Дазай это пил?

Пил и ни одна мышца лица не выдавала отвращения. Потом только расплывался в своей безупречной улыбке, а шоколадные глаза блестели искрами. Накахара иногда пытался высмотреть звезды в его глазах и обязательно дождаться пока одна из них упадет, чтобы загадать желание. А потом Дазай целовал его и Чуя чувствовал мерзкий спирт на губах, но покорно слизывал языком, потому что ничто в этом мире не имеет право портить вкус губ Осаму. И можно было зарываться руками в темные волосы, наматывать пряди на пальцы, тянуть до боли, словно маленький Чуя пытался доказать что он настоящий мужчина. И они оба как обычно так пьяны, что никто не возмущается. Накахара бьет по стеклу рукой. Он снова думает о ебаном Дазае. И раз алкоголь не помогает ему справиться с навязчивыми мыслями остается один безотказный вариант — нажраться так, чтобы рухнуть без задних мыслей. Чтобы не мог думать в принципе, а перед глазами расплывались даже образы. Он пьет два шота подряд и закашливается. В горле уже стоит ком, но Чуя только открывает окно и прижимается губами к щели, судорожно вдыхая холодный ночной воздух. Рука нашаривает сигаретную пачку и он достаёт последнюю.

Дазай такой красивый

И кажется завтра утром он опять будет курить на подоконнике, а в обед из спальни выползет Дазай. Сонный, с мешками под глазами, опухший после попойки, в одних боксерах и не говорящий ни слова. Подойдет к столу, где его уже ждут вода и таблетка от похмелья, заранее приготовленные Чуей. Сладко потянется, так что бинты на ребрах затрещат, возьмет стакан и подойдет к нему. В своем фирменном стиле лениво проведет губами по щеке Накахары и придумает ему новое прозвище. Фея-Чуя? Медсестра-Чуя? Или такое излюбленное Малышка Чуя?

Малышка Чуя.

Одна мысль об этом словосочетании и Накахара тут же вливает в себя еще один шот. Вкуса водки он уже не чувствует. Ма лыш ка. Чу я. Как много было в этом прозвище. Дазай кажется наслаждался каждый раз, когда, растягивая гласные, буквально смаковал эти слова. И в первое время его хотелось просто прибить, то со временем даже как-то привычно стало. "Малышка Чуя" было их личным, Дазай никогда так его не называл на людях. И никто так нежно не произносил его имя. Хотя о какой нежности может идти речь, когда мы говорим о Дазае? — Малышка Чу-уя, — тянет Накахара, пытаясь повторить интонацию Дазая. Выходит крайне плохо, да и заплетающийся язык все только усложняет. Если так будет продолжаться дальше, то Чуя сведет сам себя с ума. И даже пропитый мозг это понимал. А вот пустая пачка сигарет и три капли на дне бутылки водки словно ехидно смеялись рыжему в лицо мол сиди тут думай о Дазае, мы не дадим тебе спиться. Благо за окном лето и долго одеваться не приходится. С трудом ориентируясь в пространстве, Чуя бредет до лифта, роняя буквально всего себя на кнопку вызова и почти засыпает, пока дожидается открытия дверей. Вестибулярный аппарат выписывает тройные тулупы, а желудок намекал, что алкоголя на сегодня достаточно и отчаянно оттрогал водку. Несмотря на это Накахара продолжает свой нелегкий путь до магазина через дорогу. — Чуя-семпай, с вами все хорошо? — внезапно появившийся в поле зрения Акутагава обеспокоенно смотрит на ввалившегося в лифт рыжего. Запах алкоголя тут же бьет в нос и Рюноске все понимает. — Охуительно, — бурчит Накахара, машинально пытаясь поправить шляпу, которую не надел. — Вы босиком. Чуя молчит и нажимает на кнопку первого этажа. Как только лифт двигается с места, его начинает колбасить как космонавта в турбине. Слишком херово, голова словно вертится отдельно от тела и выходит на вторую космическую. А водка в глотке скважиной просится наружу. Чуя падает на колени. Насрать на авторитет перед Акутагавой, насрать на лифт, насрать на самоуважение. Ему просто херово. Накахара кашляет и его выворачивает прямо на пол. Долго, отвратительно, до резни в горле и слез на глазах. Акутагава просто стоит с шокированными глазами и не может сдвинуться с места. Дазай всегда держал ему волосы. Дазай

Дазай

Дазай

      Да зай

Д а з а й Мерзкий предатель. Лжец, кормивший его с ложки мнимым счастьем. Нет, конечно, глупому Чуе никто не обещал любви до гроба. Ему вообще любви никто не обещал. Когда Чуя решился ему признаться, эта сука просто улыбнулась ему в лицо и прошептала "Я знаю" Это он во всем виноват. И красное пятно, расползающееся по полу, больше похожее на кровь — это тоже вина Дазая. И беззвучные рыдания Чуи, когда он сплевывает желудочный сок, все еще стоя на коленях — Дазай. И он сидит на полу долбаного лифта, который уже минут десять как приехал, и рыдает. От физической боли и непрекращающегося головокружения. От дыры в сердце. От жалости к себе. Он не засужил такого проклятия как любить Дазая Осаму. Для такого надо как минимум истребить все человечество. Штанина пачкается и блестит бордово-красным. А Акутагава все еще испугано хлопает глазами, не понимая чего ожидать дальше. Чуе противно от самого себя. Взгляд на мгновение удается сфокусировать и он видит свое собственное отражение. Босого, со слившимися волосами и красным заплаканым лицом, сидящего в луже собственной рвоты. Отвратительный, мерзкий, ни на что не способный. Он собирает последние силы и все зеркала в лифте с треском лопаются, Акутагава прикрывается от осколков, остальные валятся Чуе прямо на голову. Кажется один полоснул по лицу, но какая теперь разница? Какая нахуй разница, если Дазай потом не скажет ему "Глупый Чуя, поцарапал свое девичье личико". И он снова рыдает, переходя в истерику, когда ты уже не можешь дышать, а лишь судорожно всхлипываешь. Чуя убьет Дазая. А потом умрет сам. Потому что это то, на что они были обречены с самого начала. Потому что это единственное чего вонючая крыса Дазай Осаму заслужил в этой жизни. Его любимой смерти. Чуе Накахаре больше некого любить. Зато есть кого ненавидеть всем своим естеством. Не контролируя свои действия, Чуя стаскивает перчатки с рук. Смотрит на них, пытаясь успокоиться, прежде чем начинает шептать. — Дарители темной немилости, не тревожьте... Акутагава не дает ему договорить, поспешно скручивая руки и рот своим плащом. И Чуя даже благодарен ему за это. Он сталкивается с печальными, жалеющими его серыми глазами и отрубается. Рюноске нажимает на этаж медпункта. У Накахары до сих пор звенит в ушах. И ему кажется словно это Дазай надменно смеется ему в лицо.