Едва

Городок окутал мрак. И спасения нам нет, но приходит как всегда, рыцарь в пламенных доспехах. Он был статен и силён, я любил его едва, но разбил мне сердце он, и досада замела. — Гастон! Гастон! — взмывали крики и голоса прелестных дам, он был хорош, признаюсь дико, а лишь тень его едва. И то когда солнце в зените. И то когда это зима. Я был готов быть с ним навечно, и мог стократно доказать, мои намеренья сердечны, будут сердечны до конца. Любил я петь хмельные песни о том как светел его лик, но до того как эта песня случилась, он увы погиб.

***

— Лефу! — послышался раздражённый голос, — что ты там копаешься?! — Уже иду, — радостно отвечал я.       Что ж, скажу вам, мой друг не был человеком разумным, хотя и безумцем назвать его трудно. После войны, нелёгкого для меня времени, мы с ним чаще охотились и балагурили, чем вели бы задушевные беседы, на которые, вероятно, тянуло только меня. Но, как говорится, сердцу не прикажешь. А я, скажем, тоже не очень-то образован, чтобы судить кого-то и уж тем более осуждать. Потому всю жизнь старался держаться дурачком. И всё же считаю, что и дураки смеют иметь счастье в своей жизни.       Это был солнечный день, такой, в какой за словами, как и за деньгами, в карман не лезут. Гастон, как и большинство своего времени, упивался своим отражением, иногда делая минутные перерывы, чтобы поныть о той красавице-чудачке в нежно-голубом. А я … я сразу видел, что она ему не пара. Или наоборот, да не суть. Улочки были теплыми и живыми, а в трактире ни души. Только я, Гастон и хозяин заведения. Глушь да скука, и зачем было так торопиться? — Лефу, — тягостно вторил красавец, — ну не может же быть всё так? Как может она не полюбить меня? — Ах, если бы я знал, как можно тебя не полюбить, …и я бы утешил тебя, если бы ты хотел, — вздыхал я, при этом замечая, что мой друг слишком напился и наверняка не сможет встать со скамьи, — ты бы не налегал,… хотя уже ..., — помотал я головой, — неважно. — Ты про пиво? — глупо хмурился его белый лоб, — Сам знаю, когда хватит! А взгляд его был стеклянный-стеклянный, и хоть бессмысленный, но казалось, что смотрел прямо в душу.       Ох, в такие моменты, когда он пьян и дерзок, сколько же раз мне хотелось увести его не домой, а в какой-нибудь закуток. Да-а, эти шальные мысли, кажется, я ещё та чертовка. Но я всё равно не мог на это решиться. Хотя бы потому, что он здоровее и больше. К тому же, всегда был уверен, что такие эксперименты с ним будут опасны в первую очередь для меня, и уже не потому, что он меня изувечит, а потому, что после, ближе, чем на дальность выстрела его стрел, подойти я к нему не смогу. А тем временем деревья за окном начинали шуметь. Летний томительный штиль закончился, стало чуть свежее и вместе с тем чуть прохладнее, из-за разгорячённости наших тел, кою придавали хмельные напитки. И спустя полчаса, я подумал, что надо всё-таки увести Гастона. К сожалению, не под венец и не в закуток. А банально домой. Я взвалил себе на горб его, уже менее сопротивляющееся, но всё ещё бодрое, тело и выдвинулся за дверь. Мы пили в трактире с полудня и с далёкой земли в наш городок уже надвигался сильный ветер, постепенно разогнавший шумный люд по домам. Гастон решил идти самостоятельно, но едва помогал мне ногами. Наши лошади немного отошли и сделали путь до седла длиннее, а моросящий дождик, которого из окон не было заметно, сделал дорогу грязной, размытой и проще говоря неудобной для того, кто тащит на себе тело в двое больше своего. Ну ладно, в полтора, и всё же не суть. Из-за влажности я прекрасно чувствовал тело друга, рёбра, мускулатуру, лопатки. Я их конечно и раньше мог ощутить, но сырость явно усиливала контраст. В своих потугах я как-то задумался, сравнивая разность этих чувств, и ненароком обронил его тело лужу. Гастон упал туда ровно лицом, запачкав всю свою тоненькую одежду. А я застыл в ужасе, глядя на его неприкрытый тыл и раскрепощенную позу. Ах, даже и не знаю, как в него можно не влюбиться. Видимо проблема тут во мне. А ещё, и только мы на улице, ну словно сам мир говорит, вот тебе все удобства и условия, возьми его. И я едва согласился… — Буль-бу, — чу, послышались звуки недовольного задыхающегося красавца, он перевернулся на спину и неловко приподнялся на руках в сидячую позу, — что за чёрт?! — О-о-о, — дрожащим голосом залепетал я, подавая ему руку, — ты случайно упал… — Не ври мне, — Гастон уцепился своей грязной, вязкой рукой за мою, она немного скользила и хлюпала, а я, ощущая его крепкие пальцы и тёртую ладошку, чуть не закончил на том месте свой век, что сопроводил несвязным: — О-о-о, нет-нет… От чего мой друг дёрнулся, скривив лицо. — Какая мерзость, — сказал он, и моё сердце тут же ушло в пятки, я замер в ожидании оскорблений, но он отряхнулся от грязных налипших комков земли, более ничего не сказав. А я уж было подумал, что он про меня. Что он что-то понял. Но... ложная тревога. — Прости, — неловко выдал я, тем самым сдавая свои позиции. — Так это… всё же ты обвалял меня в грязи?! — надменно и серьёзно возвысился он надо мной, на что я кивнул. И он тут же толкнул меня в грудь, назад и я шлёпнулся на землю. Гастон засмеялся. Как же он меня пугает, но на эту его глупую радость, отвратительную ухмылку, мне в тот момент жутко захотелось зашвырнуть в него комком земли, да почервивее. И я сделал это. Большой грязный ком полетел ему прямо в лицо. Думаю, даже в рот немного попало, ну, а как без этого? Он же смеялся. А были бы в этой земле червяки, так я бы вообще чувствовал себя полностью удовлетворённым. Его мерзкая и в тоже время всё ещё красивая рожа была измазана грязью и хохот, который издавала его гортань, быстро затих, оборвался. Так я и думал, так тебе, я бы сейчас ещё не так тебя отделал. Но моё злорадство было быстро спущено на землю. На ту землю, где я на земле, а мой умственно-отсталый друг швыряется в меня грязью. Однако я тоже продолжил закидывать его в ответ, благо грязи под седалищем было хоть попой жуй.       В итоге он набросился на меня, о боже, звучит слишком романтично и точно не так, как на самом деле было. Он сильно вжал, даже вмазал меня в землю, сам весь перепачканный, от того наши животы туго слипались. В порывах всей своей ярости он порвал на мне одежду, опять же, нет, увы, романтики там тоже было мало. Руками, беспорядочно махая, он разъезжался по моему телу и рубашка треснула. И когда я зажал его, стал неподвижным и деревянным от страха, он вцепился зубами мне в живот. Тут я заглянул ему в глаза и углядел не только ярость. А вот это уже было интересней, и меня даже волна слегка накрыла, пока не пришла новая волна. Волна боли.       Ох, после того как я заорал не своим голосом слегка исходящим на стон, он отпустил меня и даже немного остыл. После я усадил его на лошадь и сам тоже сел, дабы отвести его домой. Да, он был пьян, да, он был зол на меня, но всё же…       Да, и всё же, он не любил вспоминать эту историю. Очевидно, она его смущала. С другой стороны, его рассказы о том, сколько яиц он съедал в детстве, смущали меня, и даже изначально поставили в тупик. Может если бы я сразу знал, каков он, то и не впутывался в дружбу. И всё же, я помню его скользкий язык и зубы. А это уже не выдумки и не фантазии. Но чтобы там им не двигало и как давно бы это ни было, в итоге этот шрам в виде следов от зубов у меня останется надолго. Теперь и сам не знаю, как объяснять этот конфуз своим новым друзьям.