Пассивно-агрессивные

Материться хочется как никогда — вслух и громко, смакуя каждое слово по буквам. Арс не матерится. Арс считает браслеты на запястьях Антона, пока тот курит, поставив локоть на стол. Курить на его кухне он вообще-то никому не позволяет, но это же, блять, Антон с намеками на ямочки на щеках при улыбке, с его сжатыми губами и тяжелыми вздохами; Антон — гребанный расчетливый манипулятор, Арсений — слабовольный идиот с претензией на высокие чувства. Один-ноль. Выдохни, Попов. Эта битва проиграна еще в самом начале. (Нет, нет, нет. Не проиграна. Битва за собственный рассудок только-только началась). Антон меняет сигареты одну за другой, щелкает зажигалкой до ярких искр, мешает прилипший к стенкам чашки сахар, и все никак не может собраться с силами, чтобы начать разговор. Он путает свои мысли добровольно, Арс это видит, но упрощать задачу другу не собирается — сидит и смотрит, и делает вид, что не замечает, что взгляд Антона не падает на него слишком уж специально. «Когда мы вот в это превратились? — вдруг проносится в его голове. — Когда вот эта хренова неловкая тишина стала нормальной?». — Почему не десять? Или не двенадцать? Антон хмурится — темные тени под глазами, контрастно белая кожа, обветренная кожа губ. — Чего? — Браслеты, — терпеливо поясняет Арсений, зевает и старается не навернуться со стула, балансируя на одной ножке. — Пять на одной руке и шесть на другой. Почему не четное количество? Что еще за, на хрен, нелогичность, Шаст? «И почему я застрял на этом факте, в конце, Господи, концов?» Антон дергает плечом и расслабляться не собирается, нет — он собирается и дальше сидеть нахохленным воробьем, курить через каждые три минуты, и молчать. Совсем мальчишка еще — взъерошенные волосы, расширенные зрачки, длинные пальцы, усыпанные кольцами, и тонкие запястья, покрытые браслетами. В груди тоскливо сжимается, но Арс не подает вида — снова тянет про себя почти мягкое: мальчи-ишка. — Это очень занимательный ответ, — говорит Арсений, пока Антон пытается потушить окурок в пепельнице, прожечь его взглядом, и окончательно не потухнуть глазами. — Из тебя выходит потрясающий собеседник. Не заткнешь, не перебьешь — все болтает да болтает, — за-ме-ча-те-ль-но. А сколько экспрессии, а сколько полемики — загляденье просто! Ни дать, ни взять сказываются уроки ораторского мастерства. Или куда тебя там мотало, пока мы не встретились?.. Антон недовольно сопит в воротник своей толстовки, поднимает на него глаза, открывает рот, а затем вскакивает и бросается (и в этом определенно куда больше драматичности, чем он себе представляет) к двери. — Когда наберешься смелости и прекратишь быть краснеющей школьницей — позвони! — кричит Арс, а затем смеется, но смех выходит больше горький, чем веселый или издевательский. И смеяться, вообще-то, совсем не хочется — хочется выпить бутылку скотча, припрятанную в баре, сочинять стихи и орать их с балкона, пугая прохожих и вызывая ненависть соседей. Все лучше, чем тлеть костями и сдерживать порыв не то вмазать Шасту по зубам, не то спрятаться в шкафу и сидеть в нем, пока вся эта неведомая ерунда не закончится. Арсений вовсе не дурак. Он знает, к чему это все идет.

***

Но начиналось-то все не так.

***

— Ты знаешь, Шаст, что с последним человеком, который так на меня смотрел, у меня был секс, — Арсений подмигивает Антону, а у того — ну надо же — именно в этот момент заканчиваются слова, и он смотрит на Арса, как растерянный олененок, беззвучно открывающий рот; Антон — непревзойденный мастер непредвиденных ситуаций, и от этого вдруг становится странно и не смешно. Арс закатывает глаза и хлопает его по плечу. — Расслабься, Тоша, сегодня я не в том настроении, и твоя девственность останется при тебе. — Отвали, — улыбается Антон и от подкола вроде бы оживает. Странный человек. — Если ты думаешь, что эта шуточка все еще смешная, то ошибаешься. Шуточки прекращают быть смешными, когда их повторяют несколько десятков раз. — Монокль поправьте, профессор. У вас он вот-вот свалится, если вы продолжите так сильно напрягать лицо. — Придурок, — довольно щурится Антон. — Сопляк. С Антоном опять становится легко, как ни с кем до этого: резаться в приставку, проигрывать ему раунд за раундом, пихать ноги в лицо и смеяться до боли в животе; наедине им будто бы обоим всегда семнадцать, и возможно в этом замешана какая-то магия, потому что настолько спокойно Арс не ощущает себя больше нигде. Антон слишком много ему позволяет, и Арс не может остановиться, проверяя границы дозволенного: а сейчас? а если вот так? а здесь?

***

Арсений не помнит одного какого-то момента, когда все изменилось, хотя по закону жанра должен помнить его назубок — их было, кажется, сразу несколько, и все шли один за другим. Неважно, у него всегда были проблемы с памятью — это все старческое, съязвил бы Позов, а Арс бы посмеялся и для отрастки толкнул бы его в плечо; но Позова рядом нет — да и не друзья они, говоря по правде, — скорее вынужденные союзники, потому что именно с Димой у него не получается наладить теплые дружеские отношения от слова «совсем». Поз — настоящий лучший друг Шасту без всей этой невыразимой кутерьмы с неловкими шутками и пошлыми намеками — будто чувствует что-то неладное: шарит задумчивым взглядом то по Арсу, то по Антону, недоверчиво хмурится и мотает головой. Напряжение между ними всегда можно было потрогать пальцами. — Как же я тебя понимаю, не-дружище, — хочет сказать и не говорит Арсений. — Как я тебя понимаю. Время экспериментов осталось в студенческих годах, и это бы хотелось похоронить в закромах памяти, — у Арса почти получается; у Арса точно бы получилось, если бы не Антон. Еще совсем мальчишка, еще совсем зеленый, и даже если сам Антон не понимает этого, то Арс видит, как тот на него смотрит, и Арс умеет читать между строк. Он знает, как оно бывает, и во что оно может вылиться при малейшей расслабленности — он-то точно знает, ему-то приходилось разгребать последствия, ему-то приходится с этим знанием существовать. Арс не собирается ломать парню жизнь. Но Антон напрашивается на это каждый божий день. Вытаскивает наружу воспоминания, проникает под кожу вместе с сигаретным дымом, впитывается в кровь, будоражит уснувшее; так и получается, что все, о чем Арс может думать, засыпая, — это сто девяносто выкуси, Арс, семь сантиметров его личного конца света, обернутых в нежную почти девичью кожу, и зеленого цвета оленьи глаза. Господи, блять, спасибо. У Антона не выходит нормально даже стоять. Порой Арсений и правда думает, что, должно быть, его собственное тело протестует против него: Антон вышибает плечом косяк, на него облокотившись, Антон садится мимо дивана и бьется головой об стол; Антон сам себе ядерная бомба, оголенный провод — двести двадцать для разгона, а там посмотрим, только руку, руку протяни… О чем ты думал, Господи, награждая парня такими длинными и несуразными конечностями? Антон поскальзывается на мокром кафельном полу, чудом не разбивает себе нос, и путается в ногах, поднимаясь; Антон комично съезжает с подлокотника кресла прямо в руки опешившему Сереже, и вряд ли они избавятся от подколов до конца своих жизней, потому что ну. Антон впечатывается в лицо Арсения своими губами, когда смеется и резко подается вперед, и вот это — это — уже совсем не смешно. У Шастуна смех застревает в горле с бульканьем, а у Арса леденеют пальцы; он срывается с места и орет ему что-то на грани насмешки и ярости — это почти трагедия, но Шастуну неловко только немного, потому что ему-то этот случай не переворачивает целый мир, он не сшибает его с ног, не пролетает наждачкой по ребрам. Он не подвергает под сомнение саму основу его существования — Антон смеется неловко, трет ладонями щеки и извиняется, подняв на Арсения глаза. Арс качает головой, переводит все в шутку, даже отвешивает другу подзатыльник — все в порядке, мол, с кем не бывает; забыли, правда, забыли, да, только заткнись, перестань спрашивать одно и то же, прекрати. После того, как полтора часа спустя Антон дышит ему в ухо во время медленного танца (спасибо, Паша, который получает от этого откровенное удовольствие), он чувствует уничтожение собственного контроля так явно, будто он рассыпается прямо у него в пальцах. Он сматывается после съемок так резво, что Паша остается в недоумении, не получив привычного приглашения отметить окончание съемочного дня в пабе; он бьется головой об руль в своей машине и выдыхает протяжное блять, когда опускает взгляд немного ниже своего пояса и понимает весь масштаб приближающегося Армагеддона. Как. Давно. Десять минут и тысячу глубоких вдохов спустя Матвиенко стучит в окно, многозначительно светит ухмылкой и кредиткой, и Арс вздыхает, приглашающе открывая дверь. У Матвиенко, после половины бутылки рома, развязывается язык и просыпается потребность поговорить по душам, но это не новость и не проблема, когда максимум твоих секретов — спрятанный в письменном столе косяк. Арс же научился держать язык за зубами по пьянке много лет назад — после одного пьяного признания и синяка на лице; он в эту воду больше даже палец не засунет. — Какая бы там херня между вами не творилась, вам стоит ее обсудить, — Сережин хвостик маячит у Арса перед глазами, когда тот наклоняется, чтобы долить в стакан. В комнате душно, светло и пахнет апельсинами, которые они почистили на закуску, поленившись сходить в магазин. У Арса леденеют пальцы. Сережа цокает и награждает его взглядом из серии «ну ты и дебил». — Я ничего не хочу знать, на самом деле, потому что мне вся эта тема… не заходит, но, Арс, придурок ты эдакий, что, смелый только на словах? Не рассчитывай на Шаста, он ведь дурачок, так и будет маячить за спиной и вздыхать как девчонка, пока не задохнется. Но ты-то, ты-то чё? — Понятия не имею, о чем ты тут говоришь, — улыбается Арс, чувствуя, как внутри осыпаются камни и что-то давно забытое поднимает голову с утробным рычанием. — Хочешь намекнуть на что-то непотребное — выбью зуб. А потом отрежу твой дурацкий хвостик — исполню мечту Поза, потому что добрый. Сережа отвечает незатейливой рифмой к слову «добрый», и у него — вот новости! — хреново с фантазией, а затем пинает Арсения в колено. — А я тебе еще раз говорю, что ничего не хочу об этом знать. Но если Антон так и будет ходить с этим несчастным взглядом и кусать ногти каждый раз, когда ты от него отворачиваешься… Я тебя в колодец скину, понял? — Матвиенко смеется, а затем лезет в телефон. — Вот, погляди, снова запилил фото с грустной мордой в инстаграм. Скоро докатимся до сопливых статусов в вк, и тогда точно конечная остановка. Арса не ведет заглянуть в телефон к Сереже, его просто ведет от осознания кошмарности всей ситуации. Он, конечно, знатно отдалился от Шаста в последнее время, но как объяснить окружающим, что это для блага их обоих, а? Сережины слова и эта странная поддержка отдаются эхом в голове, но Арс успокаивает рычащее нечто внутри себя коротким «нет», сказанным в кулак. Нет, нет, нет. Никаких слов и действий. Ни за что. Потому что, судя по опыту, в лучшем случае ему разобьют челюсть, в худшем же окатят жалостью и «прости, я не из таких». Жалость всегда хуже — моральная боль в разы сильнее боли физической; синяк спадет, челюсть восстановится, но охуевшее эго и скулящее внутри полюби меня… О варианте, в котором они с Антоном совпадают и в этом, думать запрещено вовсе — проблемы, которые начнутся после не идут ни в какое сравнение с тем, какие проблемы их караулят сейчас — не решившихся на честный разговор и даже себе во всем до конца не признавшихся. Им придется либо менять страну, либо жить под фальшивым зонтом придуманной биографии, а для этого Арс слишком… уважает Антона и слишком жалеет его же — не себя; потому что семьдесят процентов вероятности того, что Антон не знает, что ему нужно, и это отклонение в его мышлении — простое любопытство, подпитанное чужими комментариями и долгим отсутствием секса, которое пройдет спустя всего ничего. О себе Арсений не думает — понимание этого бьет по больному эгоизму с размаха ботинком, похожим на шастуновский. Арс не знает, когда умудрился так вляпаться.

***

У Антона длинные красивые пальцы, усталый взгляд и теплая улыбка. Он открывает дверь в гримерную, наполняет комнату запахами ветра, дождя и сигаретного дыма; дает «пять» расслабившемуся Сереге, сбрасывает мокрую куртку на колени уткнувшемуся в телефон Диме. Улыбается Арсению перед тем, как протянуть ему ладонь для короткого рукопожатия — мажет пальцами по коже запястья, а затем торопливо прячет ее в карман. Он разминается у зеркала, вытаскивая язык и корча рожицы под комментарии Димы и Сережи, и выглядит до ужаса нелепо и несуразно в своем огромном свитшоте и с этими стремными фенечками на запястьях. Настолько нелепо и несуразно, что Арсу приходится напоминать себе о необходимости моргать.

***

У Арсения беспокойный сон, несколько сотен пересчитанных овец, прыгающих через костер под дудку не в меру бородатого Матвиенко, и полный швах с фантазией. Арс сдается в половину третьего, скатываясь со скомканной простыни, и шлепает на кухню. Подсовывает язык под струю воды из-под крана, а затем и голову — нет, не легче. Будто вернулся в свои пятнадцать, когда мокрые сны, мелькающие лица и состояние непрекращающегося полу-возбуждения были нормой; они и норма, когда тебе пятнадцать, они — что-то ненормальное, когда тебе тридцать два. Телефон вибрирует в соседней комнате по полу, и Арс какое-то время просто пялится в сторону спальни, не делая ничего. Почему-то дышать становится в разы тяжелее, почему-то ноги приросли к полу. Почему-то Арс знает, что звонит Антон, еще до того, как смотрит на экран. — Шаст, на часы смотрел? У Арсения кровь отливает от лица от тихого голоса Антона, и возможно цветом кожи он вот-вот сравняется с мертвецом, но плевать — все равно его никто не видит. — Сейчас приеду, сидите на хрен на месте, оба! Чтобы даже не пошевелились до тех пор, пока я до вас не доберусь. Он выскакивает из дома прямо в домашних штанах и мятой футболке, додумавшись лишь надеть кроссовки на босую ногу. Машина прогревается слишком долго, и Арс плюет на правила, когда выезжает со двора по направлению к центру. Он прибывает в рекордные тридцать минут, кажется, пару раз проехавшись на красный; у бара темно, пахнет кальянным дымом и предельно тихо, если не считать увлеченную друг другом парочку на заднем сиденье шевроле. — Прости, что вытащили тебя так поздно, — слышится смущенный голос Антона за его спиной. — Глупо вышло. — Ну, Шаст, вы и дураки, — грубо выдыхает Арсений. — Хорошо хоть недалеко уехали, прежде чем вмазаться в столб. А если бы проехали дальше и слетели бы с какого-нибудь моста? А если бы выскочили на встречку? Ты бы не отделался… — что это там у тебя на лбу? Кровь? Кто садится за руль в таком состоянии? Где вообще этот пьяница? Антон кивает головой, как китайский болванчик и дает Арсу выпустить пар. Натягивает черную шапку ниже на глаза, чтобы отвлечь его внимание от красных разводов на лбу, и утягивает к машине Сережи, около которой тот и страдает. Арс матерится при виде разбитых фар, смятого капота машины, и синяка на лбу Матвиенко, а затем запихивает друзей в свою машину и везет к себе домой. Антона рубит на заднем сидении всю дорогу, и Арсений рявкает на него каждый раз, чтобы тот не уснул — кровища на лбу у него все же подозрительная. Дома Сережа клянется и божится не садиться больше за руль пьяным, и затыкается лишь когда Арсений выпинывает его к гостевую комнату отсыпаться. Антон тем временем выходит из ванной, стыдливо краснея лицом. У него рассечена бровь, кровь на ранке подсохла до корки, но видно как Шастуну все еще больно при моргании — он кривится, а Арс делает вид, что не замечает, позволяя сохранить тому остатки мужественности. Антон поджимает пальцы на ногах, и штаны Арса безбожно ему коротки, не достают даже до щиколотки; Арс залипает на бледных ступнях, пока заваривает чай, и очередь Антона притворятся слепым и глупым. (У них обоих это выходит просто замечательно, но соблюдение очереди — вещь еще та). — Ты обработал бровь? — осведомляется Арс, ставя перед Антоном кружку с чаем. — Я ее… помыл. — Перекисью? Антон хмурится, а затем шипит, когда по переносице начинает ползти тонкая струйка крови. — Эм. Водой. — Придурок, — устало говорит Арсений. — Сиди здесь, я сейчас приду. Он идет в ванную и возвращается с бутылочкой перекиси и ватными дисками. Садится на стул и говорит Антону закрыть глаз. Антон настороженно следит за его манипуляциями с диском и перекисью, и выполнять указания не спешит. Арс прижимает ватку к его лицу, чуть надавливая на открывшуюся рану, и Антон шипит сквозь сжатые зубы, но не отстраняется — замирает, немного согнувшись и вцепившись пальцами в свою коленку. — Знаешь, — Упрямство Шастуна всегда просыпается в самые неподходящие моменты. Ему неловко, и он не знает куда смотреть (вот же твердолобый) и куда деть руки. — Я мог бы и сам. — Мог бы, — легко соглашается Арсений. — А теперь помолчи.

***

Он пытается уложить Антона в зале на диван, потому что комната, которую тот всегда занимает, когда остается у него на ночь, занята Сережей, но Антон скребется в дверь его комнаты спустя несколько минут. — Спишь? — интересуется он от двери, и Арс поднимает голову над подушкой. — Отлично. Не спишь. — Ты чего? В чем дело? Ложись спать. Завтра голова и так будет болеть, не усугубляй еще и недосыпом. Антон не отвечает. Арс не очень хорошо видит в темноте, он замечает лишь тень его фигуры, движущуюся во мраке спальни, и чувствует продавившийся матрас, когда Антон опускается на кровать с аккуратностью совсем ему несвойственной. — В чем дело? — повторяет Арсений, и на этот раз его голос — да — звучит обеспокоенно. — Что-то болит? Плохо себя чувствуешь или что? — Все хорошо, — откликается Антон, и внутри у Арса расслабляется… все. — Я просто посплю сегодня здесь, хорошо? Арс застывает. — Здесь? Антон ложится на подушку и поворачивается к нему спиной. — Возможно от удара об окно мои мозги основательно перетряхнуло, — усмехается он. — Кто знает. Спокойной ночи, Арс.

***

Арсений поворачивается набок и распахивает глаза, чтобы наткнуться взглядом на спящего Антона, но Антон не спит. Его зеленые глаза поблескивают в темноте горящими огоньками и словно ищут что-то на лице Арса. Антон смотрит даже тогда, когда понимает, что его обнаружили. Не отворачивается, не закрывает стремительно глаз, не хмурит лоб. Просто смотрит. И от этого у Арса, с его готовыми сорваться с язык комментариями, неожиданно пересыхает горло. Арс слышит, как неровно он дышит, ощущает ненавязчивый аромат зубной пасты и думает: Вот пиздец. Осознание того, что могло бы произойти, если бы Сережа оказался проворнее и выехал бы с территории бара, настигает неожиданно. У Арса почти темнеет в глазах от картины покореженной машины, воспоминании о крови на голове Антона, и этого слишком много, когда сознанию требуется лишь толчок, чтобы дофантазировать самое, самое худшее. Арсений шарит по простыне ладонью до тех пор, пока не находит пальцы Антона и не стискивает их своими; у Антона расширяются зрачки, у Антона перехватывает дыхание. — Никогда больше так не делай, — серьезно говорит ему Арс. — Узнаю, что сел за руль нетрезвым или рядом с нетрезвым — надеру тебе жопу. — Антон молчит и заглядывает ему в глаза. Арс чувствует ватность в языке и в голове одновременно. — Себя не жалко, так пожалей хотя бы меня. Я же следом сдохну. Как пить дать.

***

Они, конечно, не обсуждают произошедшее. И это — конечно — бьет и по игре, и по съемкам, и по командному настрою их четверки; и Паша, кажется, скоро кинет микрофон им в головы, затопает ногами, а затем затопчет обоих своими блестящими лоферами — кипящий от злости и непонимания. Он ставит их в пару так часто, как никогда раньше, заставляя отыгрывать совершенно ненормальные сценки, вроде «Говорящий козел и пастух» и «Училка, которая пытается соблазнить студента», всем на потеху. И — какое невыносимое блядство! — у них не выходит без напряженности ничего из этого. Арс мысленно выстраивает стену между ними, тщательно отсеивая двусмысленные реплики от необходимых и опасные темы от нормальных человеческих тем; касания тоже приходится отсеять — задержать ладонь на плече дольше положенного не представляется возможным, коснуться мимоходом в дружеском разговоре или в попытке привлечь внимание не удается из-за стоящего в горле комка; стена крепнет с каждым вынужденным «Антон» вместо теплого «Тоха», стена крепнет с каждым кирпичом. Эту стену с одинаковой регулярностью хочется то снести, то об нее же и убиться; застрять башкой в кирпиче, остаться кровавым пятном на поверхности; просочиться сквозь нее, чтобы узнать, что на той стороне, оказывается, скрывался Хогвартс — куда ты лезешь со своими тараканами, глупый маггл? — хлоп по башке палкой, и ты в нирване, не помнишь ни себя, ни родной матери, ни того, что, кажется, влюбился не просто в парня — в лучшего друга… Потому что настолько ты, Арс, «везучий» кретин.

***

Арс старается не пить часто, потому что алкоголь — это не выход из проблемы, а ее усугубление, но порой очень хочется напиться до зеленых чертей, вертолетов и пустоты в голове; в его голове — потрясающая компания, которую хочется не то вытравить, не то в ней забыться. Контролировать происходящее удается почти всегда, но вот свести на нет собственные импульсы оказывается сложнее — после той ночи Арс приноровился останавливать себя до того, как коснуться Антона; он в этом преуспевает с каждым днем все больше и больше. (Он надеется разобраться с этим однажды навсегда, но шанс предательски мал). Антон тянется к нему сам, перехватывая его у дверей его же квартиры в их выходной, когда тоска становится нестерпимо огромной. Хватает за воротник и некрасиво дергает на себя так, что Арсу приходится выставить руки вперед и уткнуться ему в грудь ладонями. — Какого черта? Шаст! Антон встряхивает его с неожиданной силой, и все слова застревают в горле: какого черта ты здесь делаешь? зачем пришел? — Это ты мне скажи — какого черта. Прячешься от меня как нашкодивший щенок. Вот такая она в твоем понимании «дружба навеки», да? Свалить, когда едва-едва запахло жареным? Трус ты проклятый, Арс, какой ты трус. Антон сердито дышит в опасной близости от его лица. — Да ты пьяный, — обреченно проговаривает Арсений. — Напился, да? Поэтому несешь всякую херню. Иди-ка ты проспись, Шаст, завтра пого… — Иди-ка ты на хуй! — рявкает Антон, сверкая глазами так, что видно и в темноте лестничной клетки, где снова перегорела лампочка. — Тебе легче свалить все на выпивку, чем поговорить со мной откровенно, это я уже понял. Но я не настолько пьяный, так что заткнись и слушай меня. Арс насмешливо вздергивает бровь, когда Антон замолкает и собирает брови в кучу. Антон бесится от такой очевидной насмешки и еще раз встряхивает его за грудки. — Руки, блять, от меня убрал, — не выдерживает Арсений. — Я тебе не плюшевая игрушка, которую можно трясти, пока не вывалятся поролоновые кишки. — А похоже на то. — Антон толкает его к двери, и у него совсем немного перехватывает дыхание. — Какая все-таки хрень. — Мнешься как второклассница, — рычит Арс, и Антон рассерженно шипит, больно щипая его за руку. У его рук дрожащий привкус, когда он ведет ими по плечам Арса, почти по-издевательски очаровывающий — Арс не очарован, он окутан, потерян, он погиб; и здесь не к месту насмешки по поводу излишней театральности — не тогда, когда своим губами чувствуешь чужие почти свои сухие губы, которые заставляют плавиться даже кости. Антон целует его так, будто вот-вот кинется в драку, будто это не поцелуй вовсе, а прелюдия к бою. Арсений чувствует его страх, его неуверенность, его выплескивающееся отчаяние, и это заставляет его отстраниться с тоскливым стоном. — Не хочу быть для тебя экспериментом, понял? Не хочу, чтобы ты погубил нас обоих, слышишь? — хрипит он, и возможно у него что-то с горлом, с головой, с сердцем — что-то царапается и воет внутри. Антон стоит, замерев, и глаз не открывает. — Посмотри на меня, Антон. Глаза, блять, открой, когда я с тобой разговариваю. Антон открывает глаза лишь спустя несколько секунд. — Да ты сам не свой от страха, — нервно смеется Арсений, чувствуя как приближается окончание их дружбы. Неужели, вот оно? Оно того стоило? Ясно ведь теперь, что после такого не хлопнешь в ладоши и не скажешь: ну все, пошутили и хватит! Стоило ли оно того? — А чего ты ожидал? — Антон мотает головой и взъерошивает челку. — Это может ты у нас такой опытный, а я… — Он ловит взгляд Арса и осекается. — Слушай, подожди. Я не экспериментировать пришел, идиот ты эдакий. Если бы мне хотелось экспериментов, я бы не выбрал для этого лучшего друга, не думаешь? Я не такой дурак. Просто… Арс. Я ни хрена не понимаю, но мне кажется, что сейчас я на своем месте — впервые за долгое время. Арс прочищает горло и кусает губы. Губы жжет.

***

Нечто внутри довольно урчит и сворачивается в теплый клубок, льнет к рукам Антона пушистым зверьком, и Арс выдыхает. Антон жмурится на солнечный свет на балконе, перекатывая сигарету между пальцами. Джинсы на его бедрах держатся лишь с помощью доброго слова, а позвонки на спине можно пересчитать прямо через кожу; Арс может поклясться, что в жизни не видел ничего красивее. Арс качает головой, в очередной раз чувствуя приближение чего-то глобального — на этот раз без страха, скорее со смиренным ожиданием. Антон улыбается ему, полуобернувшись через плечо. Ерошит волосы и потягивается. Если это называют слабостью, то он, Арс, пожалуй, стопроцентный слабак.