Твоя, моя, наша… вечность.

«Suki toka kirai toka kantan na..» Казу ехал в машине с открытым верхом. Из магнитолы доносились звуки бархатистого, слегка с хрипотцой голоса. Каменаши сосредоточенно следил за дорогой, а его блестящие глаза скрывали большие солнцезащитные очки. Юноша тихо шмыгнул носом, но его щёки всё ещё были сухи. «Kotoba ja tsutaeru… Koto ga…» — … dekinai… — одними губами повторил Казуя слова песни. Джин написал эту песню давно. И сообщил в одном интервью, что посвятил её годовщине свадьбы родителей. Да, в тот день была именно эта дата, никто не спорит. Но песня родилась вечером, прямо во время созерцания заката: Казу глядел на марево, а Аканиши с вдохновенным выражением лица и ярко блестящими глазами торопливо записывал на бумагу кандзи, изредка поднимая взгляд на профиль Каменаши. Сейчас же Казуя слушал целый час один и тот же диск. С одним единственным треком на нём. Парень не мог выключить запись, но и слушать её было равносильно пытке. Аканиши нет рядом. А попытки Каменаши улететь в Лос-Анджелес под разнообразными предлогами всегда пресекались агентом группы. «Ichinen ni ichido no…» — Tokubetsu na… — Казуя шмыгнул носом снова, закусив губу, а голос Джина продолжил заполнять салон машины, гулко отдаваясь в груди. Сейчас Каме было откровенно наплевать, что кто-то услышит музыку, громко вырывающуюся на улицы вечернего Токио из открытого верха машины. Каменаши позаимствовал этот автомобиль у друга, оставив свой дома. Просто по порыву. Юноша выехал на трассу из Токио. Он направлялся в родной город Аканиши. Словно по наитию.