Разрушительные последствия

Всё время на протяжении свадебного ужина они бросают друг на друга такие нескромные взгляды, что, окажись между ними в этот момент кусок кисеи, он, наверно, воспламенился бы. Неудивительно, что до кровати они так и не добираются, обнаружив одежду кучей брошенной в кресло и на пол, а себя — на рысьей шкуре перед камином, где они, прижавшись друг к другу и переплетясь ногами, целуются до умопомрачения, нехватки воздуха и темноты в глазах. Пламя освещает Феанаро, алые отсветы огня целуют его лицо и руки, словно загорелая кожа светится изнутри. Нэрданель чувствует легкий укол чего-то похожего на ревность и немедленно целует сама: в щёку, в висок, в шею, в плечо, и он приглушенно выдыхает ей в растрепанные волосы и повторяет её движение. И потрясенно оглядывает её: — Ты вся в веснушках. Вся! — с чем-то похожим на ужас в голосе говорит он, заставляя её расхохотаться. — Даже тут, — возмущенно продолжает он, довольно бесцеремонно раздвигая ей ноги, и оглядывая внутреннюю поверхность бедер с восхищением первооткрывателя. А потом начинает щекотно целовать — от колен вниз, попеременно каждую ногу, — похоже, считая про себя и время от времени окидывая взглядом поле деятельности. Она не знает, найдутся ли веснушки в конце его пути между ног и опасается представить, что он будет делать, если они там всё-таки есть. Ей кажется, что его губы и пальцы слегка обжигают кожу, и она потрясенно вскрикивает, когда он прикасается к совсем нежному. Он с любопытством смотрит ей в лицо, склонившись над нею. Её остаётся только протянуть руку — и она обхватывает его член, потирая такую же нежную и, наверное, такую же чувствительную, как у неё, плоть большим пальцем, и тянет его к себе, а он тихо стонет ей в ямку между ключиц, а волосы щекочут ей грудь. И, наконец, он врывается в неё — и это было бы слегка больно, если бы она не хотела его так сильно, — и начинает двигаться — поначалу неритмично, неумело, или просто входя во вкус. Её сознание раскрывается перед ним так же, как она сама — легко и просто, её ноги обхватывают его бедра, его сознание рушится в её, гостеприимно распахнутое, и они почти перестают понимать, где чьё тело и где чьё удовольствие. Тепло разбегается по сомкнутым, разгоряченным телам и теряющимся в удовольствии разумам, пока, наконец, не превращается в алую вспышку, охватывающую их обоих. Потом она лежит в его объятиях, уткнувшись ему в шею, запутавшись пальцами в его волосах, чувствуя, как его семя медленно стекает между ног, и ей не хочется решительно ничего. Ну, разве что повторить немного погодя. — Мы, кажется… — шепчет он неуверенно. — Мы не кажется, мы точно, — кивает она, рисуя на его груди пальцем и его потом. — А что? — Вдвое больше веснушек, — обреченно шепчет он и в ужасе зажмуривается. — Это ужасно, я же с ума сойду. Ей остаётся только рассмеяться. *** Открыв глаза, она обнаруживает его рядом с собой. Не на топчане в мастерской, не на диване в кабинете и даже не в гамаке в саду. Некоторое время она рассматривает его в нежном свете утреннего смешения — с тайной нежностью и сладким собственническим чувством. Было бы прекрасно изваять его так — спящего и расслабленного, с лёгкой улыбкой на приоткрытых губах. Но пока это — слишком личное, то, что она не имеет права показывать никому. Она кладёт руку ему на грудь, чувствуя ровное биение сердца, и замирает, ощутив его руки на своих плечах. — Попалась, Нэрданель, — говорит он с улыбкой, подмигивая ей, а следом за тем опрокидывает её на кровать и крепко прижимает её бёдра своими. В этом движении он успевает даже задрать на ней тонкое ночное платье, и она чувствует его возбуждение и горячее влажное прикосновение к бедру, когда он наклоняется. Нависая над ней, он стаскивает с неё платье, но не совсем — крепко спеленывает ей руки от плеч до запястий, а потом сжимает её пальцы на спинке кровати — ладонями она чувствует ажурный рисунок резных листьев и цветов между столбиками. Потом она ощущает одновременно столько всего, что стонет, наверно, на весь Тирион — его размеренное, постепенно ускоряющееся движение внутри неё, и влажный рот, охватывающий левый сосок, и волосы, щекочущие ей грудь, и крепкие руки на талии, оставляющие, наверно, лёгкие синяки. Она отомстила бы ему, оставив на его плечах несколько отметин ногтями, как случалось и раньше, но способна сейчас только всё крепче стискивать руки на гладком резном дереве, которое неожиданно поддаётся её непроизвольному рывку с громким треском как раз тогда, когда удовольствие рушится на них, как лавина. Чуть погодя, когда он, всё ещё не переставая смеяться, вынимает из её ладоней занозы, она понимает, что у них есть ещё один повод запомнить этот наступающий день. *** Время Лаурелин близится к вечернему смешению, свет становится чуть менее ярким, приобретая нежно-медовые тона, и на его губах она чувствует привкус съеденного на ужин меда. И вновь они, как в юности, целуются до того, что перехватывает дыхание, и он уже тянется к завязкам её штанов. — Тут ветки, — напоминает она ему, — под нами. Сам на них и лежи спиной, если тебе так хочется. Перекатившись на спину, он подхватывает её под бедра и водружает на себя, подставив для опоры руки, а тонкие ветви кустов сирени, в которых они устроились, качаются над ними. Они просыпаются, когда серебристый свет уже мешается с золотым, — от того, что подошедший олень неторопливо обнюхивает лицо Нэрданели. — Брысь, животное! — Феанаро отгоняет его рукой. Олень не обижается. *** Металлический стол в его мастерской холодит ей ягодицы, пока он движется в ней, прижимая её за плечи к стене. Место для неё расчищено от какой-то хрупкой стеклянной посуды только что, да и то он никуда эту утварь не перенес, только сдвинул в сторону, предупредив, чтобы она не слишком двигала ногами. Она не знает, как это возможно: она обнимает его ногами за бедра и пытается не терять над собой контроль, но в самом конце, содрогаясь в спазмах удовольствия, одним махом превращает почти всю посуду в кучу осколков на полу. — Какие у тебя разрушительные последствия, — мурлычет он. — И ты — самая прекрасная из всех женщин. *** Стол у него в кабинете — просто идеальный, глазомер её не подвел, для него: почти точно от колен, до локтей закинутых за голову рук, запястья и лодыжки связаны вместе шелковыми шарфами и длинным ремнём, пропущенным под столом. Нэрданель удовлетворенно оглядывает его. — Красивая бы получилась статуя. Особенно, — она сужает глаза с профессиональным интересом, — учитывая твоё возбуждение. — Как мило, что ты его заметила, — говорит Феанаро с выражением лица, которое трудно назвать милым или удовлетворенным — скорее, он предпочёл бы сейчас видеть на своём рабочем столе её. Возможно — в похожем положении. — Зато ты не начнёшь за меня хвататься, я не распалюсь сверх меры и, наконец, смогу сделать всё спокойно. И благопристойно. И неторопливо. — Нэр-рданель, — стонет он то ли угрожающе, то ли попросту жалобно, и стискивает зубы, когда она слегка прикусывает его сосок, а потом проходится лёгкой щекоткой по животу — на груди и висках у него выступает пот. — Да, любимый? — с интересом откликается она, оставляя несколько засосов у него на бедрах, а потом, посасывая, вбирает в рот головку его члена, слыша неопределенный гортанный звук. Через некоторое время она вспрыгивает на стол и седлает его бедра, принимая его в себя — и при этом слабый вздох облегчения испускает не только он. Соединение разумов окрашено его лёгким неудобством — от связанных рук и твердых краёв стола, — и кипит от её сдерживаемой страсти, но она всё же старается двигаться медленно, как собиралась с самого начала. И, как она с самого начала и подозревала, ей самым печальным образом не хватает выдержки. — Женщина, перестань на мне лежать и развяжи меня, — говорит Феанаро, когда она с трудом успокаивает дыхание. Она молча ныряет под стол, надеясь, что на сей раз это всё-таки будет девочка. *** Когда она поднимается из своей мастерской в спальню, Феанаро сидит на кровати, а огромное зеркало — самое гладкое и чистое стекло, которое только можно придумать, чудесная точность отражения, — стоит у кровати, прислоненное к спинкам трёх стульев, и прихваченное для надежности веревками по краям. Нэрденель озадаченно обходит его и поднимает взгляд на Феанаро, ожидая хоть мало–мальски внятного объяснения. — Мы будем тобой любоваться, — сообщает тот. — Иди сюда. Она садится, и он приникает к ней сзади, повернув её лицом к зеркалу, и горячо дышит ей в шею — от его дыхания тонкие волоски на затылке встают дыбом; медленно распускает шнуровку и стягивает платье с плеч, а потом и с бедер, и оно падает на пол к их ногам. — Смотри, какая красивая, — шепчет он возле её уха, обводя пальцами её соски и приподнимая ладонями полные груди. Она, одновременно видя и чувствуя его прикосновения, понемногу попадает в плен странной раздвоенности — она и выгибается под его прикосновениями, и смотрит на себя со стороны, и голова у неё кружится, пока он гладит её живот, обводя пупок, целует одно плечо, а затем другое. Он подхватывает её под колени и отводит их назад, чтобы она увидела в зеркале своё лоно, а затем — то, как его пальцы раздвигают складки плоти и гладят — медленным круговым движением. — Не закрывай глаза, — шепчет он низким бархатным шёпотом, который заставляет её почти перестать дышать. — Видишь, как у тебя румянец выступает на щеках и на груди? Она видит. Она кричит, когда он проникает в неё, не переставая ласкать её рукой, и смотрит, зачарованно, как его зеркальная копия судорожно запрокидывает голову, а её — с бессмысленным затуманенным взглядом размыкает губы для стона — и слышит собственный стон как будто со стороны. И снова знает то, что не в силах отразить никакое зеркало.