Благословенное лето

Короткое лето Хисиломэ медленно перевалило на вторую половину — с диких яблонь падали мелкие и кислые яблоки, дни становились короче и жарче, и даже вечные туманы как будто отступили. Арэльдэ, Турукано и Айканаро ездили охотиться чуть ли не каждый день, и привозили уйму дичи, но Финдекано чаще проводил время рядом с Майтимэ, потому что это было лучшим, чем он мог заняться. Вот и сейчас он бережно перебирал её волосы, обнимая её за плечи и любуясь тем, как пряди переливаются на солнце золотом и горячей медью — короткие после болезни, они теперь торчали во все стороны и отрастали медленно. Он уткнулся носом в её волосы, чувствуя их теплый нежный запах, и, наконец, сказал вслух то, что успел подумать уже много раз раньше. — Я тебя люблю. Она повернула к нему голову. Кажется, после плена ей сложно было улыбаться — она почти не показывала своих чувств, но он всегда угадывал их, понимая её не с полуслова даже — с полувзгляда. Сейчас она смотрела на него с нежностью. — Ты… даже не представляешь, Финьо, как я тебе благодарна за то, что ты сделал, — проговорила она очень спокойно. И он решился. На самом деле, он решился ещё тогда, когда отправился в поход один, не спросив разрешения отца. Когда дело касалось Майтимэ, никто не мог указывать ему, как поступить. Может быть — ей могли, но это было в прошлом. Навсегда. Он осторожно взял её руку в свою. — Я беру тебя, Нэльяфинвэ Майтимэ в жены среди эльдар перед лицом светлых Валар и самого Эру Единого, чтобы с этого дня быть неразлучно вместе, и клянусь любить и почитать тебя до конца мира, — сказал он просто, не сомневаясь. Её пальцы коротко вздрогнули, и лицо приняло на миг неожиданно отстраненное выражение, словно она не ожидала этого — после всего — после предательства и увечья… Она медленно опустила веки. — Я беру тебя, Финдекано Нолофинвион, в мужья… — начала она медленно, и всё же, коротко запнувшись на последних словах, договорила. И тогда он поцеловал её. И, обняв, поддержал, опуская на подушки. Всё должно было случиться правильно — сейчас, чтобы уже никто и никогда не смог разделить их. Он приподнял легкое одеяло, в которое она была укутана, открывая, обнажая её прекрасное измученное тело, с которым так долго поступали так страшно и чудовищно. — Майтимэ, — прошептал он, целуя её в губы, в подбородок, в шею над выступающей ключицей, где часто билась жилка. — Любимая. Она лежала перед ним неподвижно, одетая лишь в струящийся из окна свет солнца, и свет нежно касался её волос, зажигая в них медное пламя. Её груди, иссушенные многодневным голодом и жаждой, но по-прежнему покрытые легкими рыжими брызгами веснушек, в его воображении имели привкус меда и молока, но пахли сейчас словно сухие полевые цветы — терпко и нежно. Он поцеловал их и приласкал языком соски, а потом, перегнувшись через нее, коснулся губами культи — сквозь бинты и снова, выше — у края повязки, осторожно погладил локоть и на миг легко прижался щекой к её плечу. — Прости, — сказал он, — мне жаль, что я не мог иначе. Она едва заметно вздрогнула от первого прикосновения — и не ответила. Финдекано склонился над её животом, где на бледной коже неестественно гладкими пятнами розовели следы заживших ожогов, которые — он знал — останутся еще на долгие годы. Уже только за одно это он ненавидел Моргота — за следы страданий, причиненных её душе и телу, и за её потерянный взгляд. Он поцеловал их все, каждый рубец, отмечая их и принимая её — с ними. — Ты прекрасна, — сказал он ей, и её губы вздрогнули — должно быть, ей слишком тяжело было поверить таким словам. Не в силах Моргота было сделать Майтимэ безобразной для него, и он говорил ей об этом — каждым прикосновением, оторвавшись от неё лишь сбросить с себя одежду. Финдекано погладил её бедра, обводя так ясно сейчас обозначившиеся выступы подвздошных костей, подхватил её под колени, разводя ноги в стороны. Она вновь отозвалась короткой молчаливой дрожью. — Тише, — проговорил он хрипло, — всё хорошо, Майтимэ. Не бойся. Он медленно дотронулся пальцами и губами до зажившей отметины ожога чуть ниже колена, и следующего — ниже. Следы, оставленные, должно быть, раскаленным прутом, пересекали внутреннюю сторону её бедра — словно ступени лестницы, друг за другом. Это приводило его в ярость, но мучительное негодование при виде их превращалось в неистребимую, почти жалобную нежность к Майтимэ. Последняя из отметин приходилась там, где теплая кожа переходила в нежно-розовые складки плоти — слишком близко к ним, совсем рядом. И всё-таки — её не тронули. Он накрыл ртом складку, похожую на капюшон, каким-то немыслимым наитием понимая — именно здесь ей будет приятнее всего. Кровь уже стучала в ушах от сдерживаемого возбуждения и мучительного волнения, но, гладя скользкую плоть языком, осторожно вбирая её в рот, он ощутил новую дрожь её тела, радуясь, что ей хорошо с ним. Он слышал прежде, однажды, случайно, как мать отдавалась отцу: с тихими радостными стонами. Но Майтимэ молчала, и он, волнуясь об этом, поднял голову и взглянул ей в лицо — на легкий горячий румянец на её щеках и приоткрытые веки. Её грудь часто вздымалась, и губы вздрагивали в такт учащенным вздохам. Своими коленями он раздвинул её ноги чуть шире, открывая её для себя, и поймал её чуть смутный, расфокусированный взгляд. Он проследил линию её ключиц легкими поцелуями и раскрыл для неё своё сознание — до самого дна пронизанное солнечным — и её собственным — светом. Защита её разума была глухой и страшной, точно врата Ангамандо, и даже почти истаяв, осталась, похожая на терновник, оплетающий её разум и ранящий его. Она запрокинула голову от напряжения: в попытке всё же раскрыться, как и он, до конца, и он покрыл поцелуями её шею — умоляя и извиняясь. Потому что он не мог больше ждать — и рванулся вперед, и там, внутри её разума схватил её, окутывая своей безопасностью, накрывая своим телом, и каждым движением, каждым толчком внутрь неё — в мягкое тесное лоно — заставляя поверить — всё так, как должно быть. Всё хорошо. Её сознание, пометавшись в его — как в коконе, — мягко затихло, отзываясь всплеском наслаждения на каждое движение, и тело её отвечало ему слабой судорогой удовольствия, и он слышал себя — свой хриплый вскрик в каждой накатывающей волне, — и её частые тяжелые вздохи. И когда, наконец, самая высокая волна захватила их, соединяя сознания в общей вспышке — смутно он ощутил странную пустоту, точно где-то рядом должен был появиться кто-то третий, но его не случилось. Она так и не застонала. Он посмотрел на неё и увидел, как слезы чертят на её висках мокрые дорожки, скрываясь в волосах. Он поцеловал её веки, чувствуя на губах влагу и соль. Укрыл её — и устроился рядом, глядя, как она засыпает, и наслаждаясь тёплым запахом её кожи, пока её дыхание не стало ровным, и только тогда встал и тихо оделся. Отчего-то ему захотелось выйти и вобрать в себя весь этот вечер от того момента, как свет станет медвяным и до краснеющего на западе заката. На крыльце сидел Артафиндэ, медленно перекатывая на ладони маленькое зеленовато-золотое яблоко. Рядом с ним стояла корзинка таких же — первых поспевших яблок этого года. Финдекано сел рядом с ним. — Хочешь? Он вытянул из корзинки яблоко и с наслаждением вонзил в него зубы. — Кислое, — фыркнул он, — и маленькое. Финдэ, ты поторопился их рвать. — А ты? — Артафиндэ посмотрел на него внимательным, но непроницаемым взглядом. — А я — нет, — сказал Финдекано, понимая, что говорит Финдэ совсем не о яблоках. — Ты посуди сам: они взвалили на неё ответственность, которую не должна нести женщина, а потом — бросили, словно ненужный груз. А она… Она уже простила им это. И всё едва не началось вновь. Я должен был защитить её. — Защитить? — задумчиво сказал Артафиндэ, — Финьо, она могла бы и сама себя защитить. Махтариэль — её кильмессэ. Её суть. Невольно Финдекано с печалью вспомнил, какой она была, одетая в доспех, с мечом в руке и алым плюмажем на шлеме, рядом с отцом и братьями — гордой и опасной. Такой, что едва ли могла принадлежать ему… — Вряд ли она теперь сможет сражаться в битве, — проговорил он со вздохом, — и, должно быть, сама это понимает. Конечно, поначалу ей будет тяжело. Но я буду рядом с ней и помогу ко всему привыкнуть. Я ведь её люблю. Артафиндэ ничего не ответил на это. Солнце мягко коснулось верхушек деревьев, точно спелое яблоко. За окнами переливчато пел соловей. Финдекано стоял напротив отца, а тот смотрел на него странным взглядом, опираясь подбородком на переплетенные кисти рук. Потом так же молча выставил на стол бутыль вина и два кубка. — Что ж, стоит тебя поздравить, — сказал Нолофинвэ и улыбнулся так, словно готов был рассмеяться. — Признаюсь, я ожидал чего-то вроде этого, Финьо. И тебе, наверное, не стоило от меня таиться. Завтра же я попрошу Лалвен приготовить дар невесты, и мы поздравим Майтимэ, как должно. Он чуть помолчал, словно обдумывая что-то, пока разливал вино, и продолжил: — Но всё же, я тебя прошу — подумай о том, чтобы провести положенную церемонию. Нам не стоит сейчас оскорблять родичей. Он поднял кубок и Финдекано, повторив его жест, отхлебнул из своего. — Как бы то ни было, это всё к лучшему, Финьо. Майтимэ станет частью нашей семьи, и я буду надеяться, что ваш союз проложит дорогу к примирению нолдор.