Addiction

Картман так охуенно сильно бесит меня, что это с приставкой «супер». В том плане, что Картман из тех людей, которых ни за что не хочется звать по имени. Или вообще звать. Или вообще знать, что они существуют. Я чертовски завидую тем, кто лишён «удовольствия» быть знакомым с этой жирной кучей самомнения. Мне вот не повезло, и всё, что теперь остаётся мне — продолжать делать вид, что я его не знаю. Я практикую это с детства и, надо сказать, с переменным успехом. Стэн периодически говорит мне, что я чересчур вспыльчивый и раздражительный, и так, наверное, оно и есть. Ещё Стэн говорит, что медитации помогают в таких запущенных случаях как с Картманом, но я шлю этого советчика нахуй: не хватало тратить своё время на какой-то кусок дерьма. Я предпочитаю заниматься дома тем, что мне искренне интересно — астрономией, физикой и дизайном — а не сидеть в позе лотоса, внушая себе, что четыреждыблядского жиробаса не существует. Он не исчезнет, не сдохнет, и я никогда не научусь полностью игнорировать его выпады в свою сторону. — Чувак, ну, заведи парня, что ли. Будет отгонять Картмана, — мой лучший друг на полном серьёзе втирает мне эту дичь, жуя приготовленный мной бутерброд. Для себя приготовленный, к слову, но на это мне наплевать, а вот от озвученного им предложения моё лицо вытягивается. — Я не гей, с какого хера мне встречаться с пацаном? — Вот видишь, — Стэн запивает хлеб с сыром апельсиновым соком и смотрит на меня, активно двигая челюстями, — ты даже сейчас упомянул хер. — Да иди нахуй, Стэн! Этот придурок начинает ржать и давится, а мне приходится стучать его по спине со всей силой, благо, она неожиданно почему-то увеличивается. Марш приходит в себя и, хоть его лицо по-прежнему красное, а глаза блестят слезами, он продолжает хихикать, и мне ничего не остаётся как усмехнуться в ответ, потому что на ум приходит слово «кончай», и я понимаю, что с лексиконом в этом разговоре у меня серьёзные проблемы. — Ну, а по правде… он тебя бесит как и раньше? Пожимаю плечами и накладываю себе в тарелку рис с карри: — Мне на него пофиг как и раньше. Просто я думал, что он хоть немного повзрослеет. — Чел, ну это же Картман. — Ну да. Потом мы ужинаем, и Стэн уходит гулять с Венди под луной. Романтично до усёру. Я отдаю себя науке и зачитываюсь открытиями XXI века до того состояния, когда глаза закрываются сами собой. Чувствую себя грёбаной Гермионой Грейнджер и укладываюсь прямо в одежде, то есть, просто переворачиваюсь на бок и отодвигаю книгу. — 316 страница… 316… — пытаюсь запомнить момент, до которого дочитал, и отключаюсь, мельком цепляя тёмный силуэт за окном. Я даже не успеваю ни о чём подумать, прежде чем сон берёт своё. А утро встречает меня блинчиками с икрой и зелёным чаем, так что на остановке я появляюсь бодрый и вполне довольный. Ровно до тех пор, пока жиртрест не поворачивается ко мне не тянет своё противное «Ка-а-а-айл». — Здорово, парни, давайте после уроков в кино? Там боевик с Киану Ривз типа. — Этот тот педик из «Константина»? — немедленно отзывается Картман. Ну, я не сомневался. — Педик тут только один, и на нём сейчас штаны лопнут, — я огрызаюсь по привычке, только и всего. Привычки здорово управляют нами, это точно. — Ну, что же ты, Ка-айл, зачем надел штаны Айка? — Завали, а, — я закатываю глаза и поворачиваюсь к Стэну, чтобы наглядно показать, что бессмысленный диалог окончен. Стэн не против кино, но хочет пригласить с собой Венди, а Кенни мычит, что у него нет денег, на что Картман немедленно, как собачка Павлова, называет его нищебродом, а я вздыхаю и высматриваю автобус на горизонте. Во время поездки выясняется, что к нам присоединятся Крейг, Токен и Твик, и Токен, вроде как, готов одолжить Кенни на билет. — Ладно-ладно, не уговаривайте. Я с вами… — милостиво соглашается Картман и смотрит на меня, хотя его вообще никто не уговаривал, а я — и подавно. На уроках всё относительно гладко, если не обращать внимание на то, что Картман пребывает в кабинете в двух состояниях: или он орёт, или он пялится на меня. Лучше пусть орёт, но, во-первых, уши вянут, а, во-вторых, сегодня на него начинает орать Гаррисон, который не в духе. Я зажимаю уши и думаю, что надо бы подогнать ему литературу на тему гендерфлюидности, чтобы он уже успокоился. Звонок с урока выдёргивает меня с места, как и всех остальных, и я начинаю обсуждать со Стэном фильмографию Ривза, лишь бы не замечать жиртреста, который тащится за нами, продолжая смотреть исключительно на меня. Может, конечно, я и утрирую, но оба раза, когда я оборачивался, натыкался на его придурковато-серьёзный взгляд. — Кстати, чувак, Венди согласна пойти с нами в кино, — информирует меня Стэн, и я киваю, немного удивлённый тому, что он меня перебил. Я же рассказывал ему про Армстронга… Мы берём билеты на места в центре зала, и я всеми силами стараюсь расположиться между Стэном и Кенни, но оказываюсь зажат с одной стороны (кто бы мог подумать) Картманом, а с другой плюхается Крейг. Завистливо смотрю на Твика, потому что ему повезло куда больше. — Кенни, блять! Не толкайся! — Мм! Мх! — Кайл, хуле жирный такой, жид ебучий! Не поддаться на провокацию слишком просто, и я отворачиваюсь в другую сторону, и с удивлением случайно обнаруживаю сцепленные пальцы Твика и Крейга. Оба увлечённо смотрят на экран и считают себя мастерами конспирации. Это мило, и я тихо усмехаюсь, но громкий звук, к счастью, перекрывает всё это. Жаль, что перекрыть Картмана не способно ничто. После фильма я почему-то потерянный и иду молча, не участвуя в жаркой дискусии насчёт сюжета. Из общего гомона выделяется только резкий голос Венди, и я вдруг понимаю, что не слышу Картмана. Приходится вынырнуть из глубины самого себя (да-да, Картман, из глубины своей еврейской души), чтобы убедиться в этом. Передо мной нестройной шеренгой шагают все мои друзья кроме Картмана, потому что он идёт рядом со мной, причём так близко, что почти касается своим крупным локтём. — Чего тебе? — зачем-то заговариваю с ним. — Ничего! Отъебись, жид пархатый! — и жиртрест торопливо вклинивается между Стэном и Кенни, сразу же включаясь в беседу, а я настолько ошарашен, что ещё минуты две пытаюсь осознать простую вещь: эта жирная задница меня послала. Не то чтобы такого не происходило никогда, но всегда была какая-то причина. — Эй, чел, ты тут вообще?.. — А? Да, всё окей… — догоняю ребят и, вроде как, начинаю отвечать на какие-то реплики, но состояние полувакуума и прострации меня не отпускает до самой ночи, пока я снова не засыпаю с книгой. Только на сей раз я заблаговременно раздеваюсь и залезаю под тонкое одеяло в одних трусах. Постель свежая, только что постиранная и совсем не глаженная, — всё именно так, как я люблю. Она пахнет стиральным порошком и мне кажется, что даже немного мамой, хотя, конечно, стирает машинка. Я бы продолжил рассуждать над парадоксом Шрёдингера, но голова тяжелеет, и я снова ловлю широкий силуэт с другой стороны окна. Мог бы поклясться, что знаю, чей он, но я засыпаю. Перемены — любимая часть школьного образования всех детей и подростков, и моя тоже, если честно, потому что я сомневаюсь, что получаю на уроках необходимую мне информацию. К тому же физика всего два раза в неделю, а гуманитарные науки меня совершенно не интересуют, хотя ни одной «B» в моём листе оценок не было, нет и не будет. Я люблю те части учебного процесса, когда тебе не надо что-то учить или рассказывать, или писать. Я люблю решать, думать и преодолевать себя. В этом даже есть какая-то претензия на серьёзное саморазвитие. Я участвую во всевозможных олимпиадах и конкурсах, но я не думаю, что меня можно считать одним из тех аутсайдеров, которые знают точное количество своих прыщей на носу и боятся поднимать руку на уроках, хотя всё знают. Просто это достаточно интересно — соревноваться с другими и узнавать себя, в чём ты плох и хорош, чтобы заделывать бреши. В детстве мама заставляла меня, подавала заявки и заполняла анкеты, а я не понимал, что мне это даёт. Сейчас понимаю. И тогда и сейчас я развивался, я старался быть лучшим, потому что поражение — это позор. Я знаю, что нельзя выигрывать без конца, но я всегда буду стремиться к такому. Череда побед не делает тебя лучше, но делает особенным. Я люблю это. Люблю чувствовать себя вне системы. Но, скорее всего, я совершенно обычный. — Ничего себе ты загрузился! Эй, чел... — Стэн стукает меня по плечу, но я не успеваю даже понять, о чём идёт речь, потому что к нам подходят два ученика выпускного класса и громко предлагают им отсосать. Почему именно нам, и какой вообще в этом всём сакральный смысл я понятия не имею, и мне совершенно нет дела. Я уже собираюсь пойти в столовую и потащить за лямку рюкзака Стэна, но всё происходит неожиданно быстро: из-за угла ураганом выскакивает Картман и набрасывается на одного из доморощенных приколистов. Пока я удивлённо лицезрею это действо, второй чувак достаёт телефон и начинает как ни в чём не бывало снимать видео. Через минуту образуется плотный круг любопытствующих одноклассников и других школьников, и пространство заполняется смехом и подбадривающими криками. Всем весело, но почему-то никто не замечает, что парню хреново: я вижу его окровавленное лицо и позу эмбриона, в которой он тщетно пытается спрятаться от Картмана, который методично и абсолютно спокойно наносит ему удары ногами. И поза, и движения жиртреста ни на йоту не отражают ту нечеловеческую ярость, что я замечаю под злыми чёрными бровями. Мне становится по-настоящему страшно, и хочется как можно скорее уйти куда угодно отсюда, но я не могу этого сделать, поэтому начинаю рьяно проталкиваться через толпу туда, в круг, хватаю Картмана сзади за плечи и пытаюсь оттащить. Я слишком мелкий и сейчас я ненавижу это. В детстве нас отличало только то, что я был симпатичным и худым, а он — жирным и уродливым, то в процессе пубертата наша разница в комплекции стала намного заметнее: Картман вырос и вверх и вширь, его плечи стали действительно широкими и крепкими, а за спиной могло бы спрятаться два меня. Я же остался ёбаным дрыщом, и нерегулярные походы в качалку не особо меняли ситуацию. Мне удалось отодвинуть жиртреста буквально на полметра, но этого хватило, чтобы тот парень начал медленно вставать. — Картман… Картман… Успокойся, а. Тихо, — я никогда не видел такого взгляда. Он тяжело дышал, и я чувствовал жар полного тела под курткой. Мне показалось, моих ладоней коснётся его пот, и я был готов отдёрнуть их, но хотел убедиться, что старшеклассник оправился и отошел. — Я убью его, Кайл, — я поразился, как просто он это сказал. Вместе с тем, я сразу понял, что это чистая правда, и сжал пальцы крепче. Не было времени думать, почему я вообще держу его. Почему я. — Успокойся, всё хорошо. Эрик… Я слышал свой голос, говорящий его имя, и не был уверен, что это говорю я. Может, я называл его так раньше, но я не помню этого. — Кайл… — он громко выдохнул мне в лицо и, кажется, только сейчас до конца узнал меня. Народ рассосался, это я видел боковым зрением, но, вроде, Стэн остался у шкафчиков — взъерошенный и такой же шокированный всем происходящим как и я. Я наконец-то убрал руки и посмотрел на пол — совсем близко, в нескольких сантиметрах от меня, растеклась небольшая лужица крови, которую уже порядком размазали, но… я видел красный густой цвет, и у меня кружилась голова. — Э… К-Кайл… пошли, а?.. — Стэн подошёл и заглянул мне в лицо, а я не мог отвести взгляд от яркого пятна на полу. Картман всегда был агрессивным. Когда мы играли в детстве в супергероев, он ни с того ни с сего набросился на одного парня, и тому здорово досталось. Но это было другое. Тогда Картман просто злился и в частности на то, что не может влиять на принятые без него решения. А сейчас он был готов уничтожить незнакомого ему человека, и он избивал его с настолько бесстрастным лицом, что я не мог на все сто ответить себе, здоров ли он психически. Наверное, надо было отвести его к Маки, несмотря на то, что это вообще не моя проблема. Чувство того, что я — какой-то странный эпицентр ненависти жиртреста, заставило меня поёжиться и попросить Стэна подождать меня на улице. — Чел, м-м, это безопасно? — Марш перевёл взгляд на опирающегося ладонью о стену и всё ещё тяжело дышащего Картмана, и мне стало страшно, что Картман опять может выйти из себя, но тот не услышал или не обратил внимание. — Да. Стэн, просто подожди, чел, — я проводил его взглядом и подошёл почти вплотную. Не хотелось говорить громко и вообще снова привлекать к себе хоть чьё-то внимание. — Картман, просто ответь мне, что это было за мать твою. Пожалуйста. Картман поднял голову, и я снова с облегчением увидел его прежнего. — А что такое, Кайл? Побежишь этому уроду задницу вылизывать и нос вправлять, а? Жидяра. — Сука, просто ответь, — я сжал кулак как всегда в детстве, когда чёртов жиртрест целенаправленно бесил меня. — Что тебе ответить, Ка-а-а-айл? Я бы соврал, если бы сказал, что не обрадовался этому гадкому бесячему тону. Нет, это было так по-Картмановски, что я, наверное, немного улыбнулся, хотя улыбаться через пять минут после того, как стал свидетелем чистого, неприкрытого насилия — достаточно странно и непривычно для меня. Чёрт. — Почему ты чуть не убил человека. — А если бы убил, Кайл, — Картман перестал ухмыляться и облизнул губы прямо перед моим лицом, — если бы убил… ты бы ко мне ходил в тюрьму? — Что? — меня обдаёт его дыхание с ароматом мяты (видимо, жевал жвачку), запах пота и — немного — крови, и я отстраняюсь, больно цепляя плечом открытую дверцу чьего-то шкафчика, — ау!.. — Ка-айл, ну, какой же ты… — снимаю куртку и убеждаюсь, что никакой ссадины нет, только небольшая царапина. Картман хватает меня за руки и осматривает так, будто видит впервые и так, будто я самый большой торт в его жизни. Ситуация перестаёт быть в полной мере осознаваема мной, потому что я смотрю в его глаза, а он — в мои, и я не испытываю чего-то вроде отвращения или неприязни. К своему ужасу я понимаю, что я никогда не испытывал этого по отношению к нему — всё основывалось на моём убеждении себя и окружающих, что Картман — конченый ублюдок, последний урод и козёл. Я могу повторить это и сейчас, но ненависти к нему у меня не появится. Осознавать такое, оказывается, обидно. — Давай, Кайл, вали, жид. Тебя же Стэн ждёт… — меня отпускают, презрительно хмыкая в лицо, и его лицо так близко, которое я незамедлительно обхватываю руками и подаюсь к нему, чтобы уже в следующую секунду быть вдавленным в стену. Вокруг люди и, конечно, каждому есть дело до Брофловски, который определённо сходит с ума, и я яростно мотаю головой: — Нет, стой, не тут!.. Картман скрипит зубами от злости и дёргает меня за запястье с такой силой, что оно начинает болеть как при вывихе. Судя по скорости, с которой одноклассник преодолевает лестничные проёмы, дело плохо. Мы оказываемся возле мужского туалета, и я молюсь Моисею и, на всякий случай, Иисусу, чтобы там никого не было, но там оказывается Баттерс, которого за шкирку выкидывает за дверь Картман и закрывает дверь изнутри. Баттерс что-то возмущённо сопит уже в коридоре, но я не слушаю — куда важнее сейчас вылезти из одежды, а то можно загореться. По крайней мере, температура моего тела, по-моему, близка к критической, и я торопливо стаскиваю с себя майку и расстёгиваю штаны. Жиртрест не отрываясь смотрит мне в глаза, и… он такой красивый… — Кайл… — он срывается ко мне, валит на пол, на мою и его одежду, но мне всё равно очень дискомфортно из-за жёсткого кафеля и дикого контраста ледяного пола и моей раскалённой кожи, правда, думать об этом я совершенно не могу — мою шею терзают мокрые губы, всасывая почти что каждый сантиметр. Я могу обхватить его руками и ногами, что я и делаю, и сразу же ощущаю его вожделение, которое связывает мои нервные окончания внизу живота в тугой жгучий комок, заставляя потираться о него и прижиматься ещё ближе. Картман кусает плечи, облизывает уши и бережно, очень осторожно касается моих губ, и мне настолько охуенно, что это с приставкой «супер». Я не спешу пускать в ход язык, потому что я не умею этого делать, но когда он сам раскрывает мои стиснутые челюсти и облизывает всю полость рта, я выстанываю его имя и начинаю ласкать его рот в ответ. Это безумно, невероятно, это совершенно ненормально и в то же время естественно, и меня так сильно ведёт, что я замечаю его руку на своём члене не сразу, а когда уже поздно что-либо предпринимать. Картман слишком осторожен для себя, но как только я думаю об этом, он дёргает меня за волосы назад и засасывает мой подбородок, безжалостно раздражая пальцем мою головку. Я не знаю, от чего я кончаю — от руки на моём возбуждённом члене, от того, что он дразнит мой язык своим или от того, что я вижу его глаза, подёрнутые пеленой возбуждения, но факт остаётся фактом, и я пачкаю его и себя спермой. Картман медленно приподнимается и с удовольствием размазывает моё семя мне по щекам, а потом слизывает, и я морщусь, потому что это так… странно. Картман по-прежнему возбуждён, и его всего трясёт, однако, он не предпринимает попыток продвинуться рукой ниже моего члена и… нет, предпринимает. Он спускается ниже, давая мне возможность дышать ртом и сглатывать слюну, и мягко прикусывает сосок, что не может не вызвать мой стон. Это дискредитирует меня в собственных глазах, но на малую толику секунды, и я даже не успеваю обратить внимание на это. Хватаюсь за плечи, за волосы — мне просто нужно сжимать что-то в руках, слишком сильное мышечное напряжение — а Картман неожиданно горячо шепчет мне в ухо: — Хочешь, ты будешь сверху?.. Хочешь?.. Только скажи, Кайл. Мне достаточно этого, чтобы меня накрыло с головой, чтобы утянуло куда-то туда, где я ещё не был, чтобы разбило меня на тысячи мелких частей и фрагментов. Картман. Эрик. Он не дожидается от меня никакого ответа, потому что я не способен вообще выдать что-то кроме невнятного мычания и стонов, и резко спускает с меня двумя руками трусы полностью. Теперь они болтаются в коленях и бесят меня, но я уже не могу снять их полностью — я смотрю, как Эрик судорожно снимает штаны и бельё, и вижу его возбуждённый толстый член. Он вовсю сочится смазкой, и, боже, я бы облизал его полностью, вот только он готов к другому, и я, кажется, тоже, потому что сам раздвигаю ноги. Картман смазывает мою задницу своей смазкой и моей спермой, но всё равно не может войти глубже чем на сантиметр, потому что у меня не получается не сжиматься. Нам обоим больно, а мне стыдно, потому что, чёрт, я тоже хочу и… — А-а!.. — жиртрест умудряется скользнуть внутрь меня и, пока я замираю от неожиданности и дискомфорта, кусает губы, чтобы, наверное, продолжать контролировать ситуцию. Я чувствую боль и то, что он там пульсирует, и это всё. Я не знаю, как нужно расслабляться в такие моменты, но я честно пытаюсь, хотя получается только тихо стонать от боли и сжиматься. — Тихо, Кайл… прости, сейчас… Ка-айл… Я сам целую его. Сам вжимаю его в себя. Сам поднимаю таз и сам двигаю им вперёд. Слёзы сами текут по щекам, но я хочу продолжать, хочу, чтобы там было горячо и тесно, и я это получаю. Мне кажется, или Картман и правда издаёт тихий рык, и начинает толкаться в меня, целуя в шею и беспорядочно называя по имени, а я подставляюсь ему и, блять, продолжаю беззвучно плакать, пока он там чего-то не касается… И мне становится так хорошо, что я царапаюсь, кусаюсь и больно бьюсь копчиком о кафель в такт резким движениям. В дверь минут пять как долбятся желающие справить нужду, но мне важнее сейчас кончить одновременно с Картманом. У нас не получается, потому что его не хватает надолго, а я ещё с полминуты касаюсь себя, чтобы добиться разрядки, а потом тупо пялюсь в потолок и учусь дышать заново. Он поворачивает голову и смотрит на меня как-то… спокойно. Я чувствую, что моё лицо слишком убого выглядит сейчас, и хочу отвернуться, но он не даёт, придвигается и целует в лоб: — Жидяра… Я смотрю на него и… он второй раз кажется мне невероятно красивым. Ёбаный пиздец. — Приходил бы. — А? — Картман недоумённо приподнимает бровь. — В тюрьму… приходил бы. Он улыбается как ребёнок и закрывает глаза: — И я тебя. Всегда.