Красная Шапочка

      Иссохшие, ледяные пальцы играют с черной прядью вьющихся волос. Кончиком этой пряди ему щекочут за ухом. Он хрипло посмеивается — у неё не могут быть руки старухи.       Пальцы изучают: вот подбородок с плохо выбритой щетиной, а вот шея со свежим шрамом, и бешено бьющаяся под ним артерия. Каждое её прикосновение пронизано заботой богатого купца о породистом кобеле с безупречной родословной. Каждое прикосновение жжет холодом.       Его глаза сияют ярче пламени в камине, ярче, чем у чёрного кота, дремлющего на подоконнике. Он стоит на коленях, как послушный мальчик, а в полуулыбке пересохших губ угадывается плохо скрываемое желание убить. И неконтролируемая, необъятная жажда. Он подаётся вперед, он тянется за поцелуем, но она, пусть и поздно, отталкивает его. И он подчиняется, он садится обратно на пол.       Ведьма проводит пальцами по незнакомому шраму, вертит его головой до того свободно, что могла бы сейчас свернуть ему шею. И почему бы, собственно, и нет? — Ладно, гуляй. — Она взлохмачивает засаленные волосы мужчины и откидывается в кресле-качалке.       Он стискивает челюсти, резко отворачиваясь, рывком оказывается около двери и, распахнув её, ныряет в стену промозглого ночного ливня.       Она укутывается в плед и взмахом ладони велит двери захлопнуться. Кот встаёт с подоконника и лениво потягивается. — Ему начертано забрать твою жизнь… — Животное спрыгивает на стол и бесшумно движется к подруге. — Да и мою тоже…       Она ухмыляется, орехового цвета глаза смотрят с откровенной насмешкой. В отсвете камина волосы переливаются зачарованной медью. В банке на верхней полке опять квакнула погруженная в формалин лягушка. Который раз за этот месяц.       Осенними вечерами клонит в сон, а не дрессировать чернокнижные шедевры.       Пламя шептало маловажные сплетни из соседнего графства и подтаскивало к себе свежие поленья. Иногда оно упоминало о переполохах на юге, но женщина вдруг поняла, что слишком устала, чтобы начинать новую войну с «детьми гор». Хоть раз, раз в столетие, дварфы могут сами поделить территорию с троллями? Мастера магической ковки против мастеров колдовского заговора… Главное, чтоб дракона не разбудили, а остальное… ей и у себя нужно позаботиться об остальном. — Ты передашь от меня посылку? — Негромко спрашивает ведьма, когда кот уже устроился задремать. — Прям счас? — Друг красноречиво оглядывается на непроглядную стену воды за окном. — Нет, конечно. Какой хозяин животное в такую погоду выгонит? ***       Трава под пальцами была почти нежна. Нежнее её холодных рук. На небе сверкали молнии, деревья раскачивались так, что грозились упасть и придавить насмерть. Под спиной утонула в земле коряга, и слабое желание «утопить» её окончательно напоминало, что он ещё жив.       Мужчина разомкнул пересохшие губы, едва не поперхнувшись попавшими в рот дождевыми каплями. — Ты, что живешь две сотни лет, — хриплый голос отдавался эхом, но не мог достичь дома ведьмы.       Он ушёл достаточно далеко.       Одна из сосен над его головой послушно замерла, внимая повелению заклятья. — Склонись ко мне и прорости ветвями в землю.       Дерево подчинилось, хоть и издало угрюмый, почти жалобный вой. Весь лес знает, что он безжалостен. Что когда ему скучно, в этом лесу погибают путники, и прячутся по норам кабаны и медведи. И волки. В этом лесу уже давно не было волков.       На лицо больше не капал дождь, о тело не дробились капли воды, но в груди всё также, с хрипом, выло. ***       Её не любили. Они пускали её есть с ними за одним столом, они хвалили её, если она делала успехи в работе. Они слова ей плохого не сказали. Но они её не любили. Их держало данное слово… Слово, которое они почему-то боялись нарушать. — А это правда, что твою маму скушали волки? — как-то спросили её соседские дети.       Она тогда едва не потерялась в поле, но всё же нашла их. — Мама, мне сказали, что тебя скушали волки!       Это была честная женщина. Слишком честная. — Так и было, милая, — сказала она, сев напротив маленькой девочки, — твою маму скушали волки, и я стала твоей мамой вместо неё.       Но это временно, пока её не заберёт бабушка. Когда-нибудь она за ней придет. И тогда эта женщина перестанет быть её матерью.       Она росла смышлёной девочкой. Её хвалили, но без радости. Её бабушку в деревне ждали больше, чем она сама.       Но бабушка всё не приходила. ***       Той далёкой весной женщина в красном шапероне пришла на поле василисника, где не была с самой первой встречи с ним.       Он смеялся, как дитя, он кружил с телом девушки на руках, утопая в зарослях фиолетовых цветов. И своим окровавленным ртом он целовал остывшие губы. Он целовал изувеченную шею и глотками пил пролитую кровь. — Я убил её. — Он припал на одно колено перед ведьмой, преподнося ей жертву как дар. — Я убил её!       Когда дочь отказалась следовать по её пути, ведьма закрыла на это глаза — не каждый захочет заманивать умирающих от голода людей и продавать нелюдям. Не каждый согласится держать в слугах проклятых кем-то. Не каждый захочет сам их проклинать. Не каждый хочет быть правителем этого леса — забота о его народах хлопотна. Хотя она подумывала захватить всю долину. До самых верхушек гор. Дварфы и тролли всегда нервировали своими извечными делёжками. Не каждый захочет возглавить тех, кто внушает страх себе подобным. Ведьма думает, что несколько жертв для новолунного шабаша могли бы вернуть дочку. Насильно.       Ведь дочка не захочет возвращаться по своей воле. Дочка давным-давно предпочла уйти. Заплаканные глаза убийцы горят ярче закатного солнца. На лице ведьмы в красном шапероне — жидкое, непримечательное разочарование. Дочь была достаточно умна, чтобы не попасться. Но, тем не менее. — Василисник, — она ухмыляется, ведь мёртвое тело не может трогать душу так, как живой человек.       Глупый графский сын, тебе следовало взять её в заложницы, а не преподносить хладное тело. — … да будут у тебя шипы, что отравленные иглы, да будут они жалить, как раскалённое железо, да будешь ты прорастать в это тело три дня и три ночи… покуда данное мною имя не утратит свою силу…       Три дня здесь будет расти шиповник. Три дня он прорезал кожу и впивался в легкие молодого мужчины. Три ночи в темноту истошно выл волк.       На четвёртую ночь он приполз к её порогу, изрезанный витражом шрамов. Он кашлял кровью и цветками василисника. Ведьма в красном шапероне подняла к себе его лицо и ударила наотмашь.       Он зализывал раны под её окнами. Проклятье не позволит ему уйти. *** — Ночью черный кот принёс это к порогу. — Перед девочкой поставили корзинку. — Это для тебя, ко дню рождения.       Девочке с медно-рыжими волосами шёл тринадцатый год. Все её сверстники уже несколько лет носили «личные» имена, но кто осмелится навязывать имя отпрыску ведьмы? — Там что-то интересное? — «Загорелась» воспитанница.       А руки уже тянулись к корзине. Из неприглядного мешочка заструилась небывалой красоты и нежности ткань. Такую носят благородные особы и кокетки. Красная, как яблоки за домом. Как кровь на скотобойне. Как само солнце пред ликом тьмы. Подарок внучке был и приглашением.      Между строк осталось: «Хватит бродить среди людей». Между строк осталось: «Ты мне в кой-то веки понадобилась». Между строк осталось: «Моё время уходит».       Женщина против намерений улыбнулась — девочке, ещё угловатой и несколько неуклюжей, шла обновка. Колдовским образом шла. — Красная шапочка, — похвалил мужчина, заменивший ей отца.       Собственно, он был дружен с её отцом. Вроде как. Ткань будто сама ложилась в руки, идеально сидела, а капюшон не мог сдуть даже самый сильный ветер. В тот день зеленоглазая безымянная девочка поняла, что бабушка её по-своему любит.       Ту же корзинку, в которой принесли накидку, хозяйка наполнила хлебом и положила бутылку вина — в благодарность за послушные рабочие руки. Хотя, это скорее жест вежливости.       На прощание Красную Шапочку — за неделю это имя приросло к ней сильнее, чем все детские позывные — не обняли. Она знала, что её не любили. — Иди по тропинке, и, пожалуйста, будь счастлива.       Но только этот лес — зачарован, и тропинки в нём не такие, какими должны быть. Это Красная Шапочка поняла лишь под вечер, когда окончательно заблудилась. ***       Давным-давно, в одном далёком королевстве, жил один граф. И у графа был младший сын. И этот младший сын не проявил таланта, не заслужил наследства, и вообще был костью в горле. Да и сам не горел желанием иметь расположение отца. И, как водится, ушёл сын из отчего дома и направился куда глаза глядят. И подался этот сын в рыцари. Только не в рыцари, а в бандиты. И жил в том королевстве не один граф, а много. И не только графьёв, но и баронов, и купцов, и даже некоторых герцогов. И у многих из них были младшие, или незаконные, или опозорившие честь семьи сыновья. И собрались они уже не в шайку, а в целое братство. И были они почти рыцарями. И грабили они по наказу вассалов, и отрёкшихся от них отцов, и просто так грабили. И самих вассалов грабили, и убивали. И вассалы кого-то из них убивали. И даже «дослужились» эти бандиты до личной гвардии одного короля, но перед этим заплутали они однажды в зачарованный лес. Хорошо так заплутали — много из близлежащих деревень награбили. И женщин в плен поназахватывали.       И была среди этих женщин одна, с волосами цвета меди, и губами цвета малины, коей была полна её корзинка. И нельзя сказать, что была она там самая красивая, да только запал в душу младшему сыну графа её успокаивающий, теплый взгляд. И фигура запала — хрупкая, даже на вид невесомая. И руки, ласково и настойчиво перехватившие его ладонь, стоило только потянуться за ней. И резкий, прерывистый вздох, обжигающий теплом пальцы. И грудь, слегка вздымавшаяся во время вздоха. И запах трав, исходивший от волос. — Хочешь остаться со мной? — спросил младший сын, уводя добычу подальше от остальных.       На ночь они развернули лагерь, и каждый развлекался, как позволяла фантазия. Она протянула ему горстку малины — корзинка брошена у места привала — и улыбалась так, что внутри мёдом растекалось тепло. Он съел малину с рук и в качестве благодарности облизал ладонь. Она потянула его куда-то за собой. И он ничего не имел против.       На небольшой поляне, утопая в сумраке, благоухали шапки фиолетовых цветов.       Василисник, как он потом узнал.       Её волосы пьянили. Её тело податливо высвобождалось из одежды. Её губы дразнили, уклоняясь от поцелуев. — А ты будешь заботиться обо мне? — Спросила она, зарывшись пальцами в его вьющиеся чёрные волосы.       И на свою беду он ответил: — Да.       Рыжая, хрупкая — инквизиторы ведь всем рассказывали о ведьмах. Даром только глаза не зелёные — сойдет ему за оправдание? — Назови мне своё имя.       И он назвал, против воли назвал имя при рождении, имя при крещении, имя отца и рода, даже кличку в братстве. На губах новой силой заиграл вкус малины. — Так теперь служи мне… — она сказала, и его разгоряченное тело сковало холодом, — …заботься обо мне,       Рука на её оголённой груди конвульсивно напряглась, но всё же рванулась за ножом. — …защищай меня и никогда не покидай, — нож за поясом обжёг, пальцы сами собой обмякли. В груди клекотало от бессильной злости и осознания. А ведьма меж тем продолжала. — …живи для меня и убивай ради меня… — это обрекло его на не одну сотню лет существования. — … отныне ты мой верный пё… не-е-ет — ласково сказала ведьма, взяв его за подбородок — … во-о-олк. Ты мой верный волк.       В ту ночь он взвыл. В ту ночь он рвал зубами своих товарищей, хоть никого из них и не любил.       Он едва ли когда бы то ни было любил. Ей не нужно было убивать всех — кто-то должен был разнести молву о жестокости ведьмы. Она отпустила и женщин — кто-то должен рассказать и о её милосердии. Её старый плащик обернулся кроваво-красной накидкой. Так её и запомнили — ведьма в красном. ***       Он скребётся под дверью, как запертая в чулане псина. Волчьи когти оставляют глубокие борозды кровавого цвета, потому что магия не на его стороне. — Впусти, впусти меня! — он орет вперемешку с рычанием.       Он в ярости, и в отчаянии. Он в восторге.       Он скалится на дверь и почти готов кинуться прогрызать её зубами. Уже не важно, что это бесполезно. Дверь не откроется без её позволения. Даже ручка без её позволения не появится.       В груди жжет и ноет.       Ведьма слабеет. И когда ослабнет окончательно, причины входить не будет. Он будет свободен. Она, наконец, покидает его. Не оставив ему ни воспоминаний, ни причин жить дальше. Не оставив даже чувства собственного достоинства.       Волчья ярость, ставшая родной, требует отмщения. Требует тонких ледяных рук на загривке, требует ладоней, которые можно вылизывать в моменты забытия, что он вроде как человек. — Триста лет! Триста лет я служил тебе!!!       Кот лежит на открытой форточке и с интересом рассматривает лицо мужчины. Так вот, каким будет их убийца? Беллиссимо.       Хотя, в отличие от этого лохматого, он может позволить себе уйти. Только коты влюбляются раз в 9 жизней. И навсегда. ***       Давным-давно, ведьма поймала и заколдовала юношу. — Заходи… — хромой, на четвереньках, с чёрной как смоль шерстью и в полу-разорванной одежде, не человек и не зверь, он замирает на пороге.       Он всё ещё пытается сопротивляться. Лёгким больно от тяжелого дыханья, с языка стекает что-то вязкое, ошмёткоподобное. Кажется, он выгрыз у кого-то кусок мяса. В бок воткнут колышек, с другой стороны хорошо так вспороли ножом. Из спины даже торчит стрела.       Он заливал дубовый пол кровью, но окончательно развалился только у самого камина. Чтоб было удобнее придавать вынутые из него предметы огню. Агония закончилась утром, и волк узнал себя человеком.       Он пытался задушить её, но одно слово — и можно положить ему в рот ладонь, можно даже впиться ногтями в дёсны и попытаться вырвать зуб. Он не сможет сделать ни-че-го.       Она идёт по лесу лёгкой походкой, кажется, что ноги несут её сами. И готовы пуститься в пляс. Ему приходится следовать за ней едва ли не бегом, и возню вдалеке он замечает не сразу.       В отличие от хозяйки. — Фас, — тело изламывает, а рассудок захватывает ярость и… восторг.       Неописуемый. Картинки сменяют друг друга как во сне, земля нежно обнимает лапы (до первого капкана), а запах и вкус крови пьянят до такой степени, что становится страшно. По настоящему страшно. Ему понадобится 20 лет, чтобы научится контролировать своё новое обличье. Точнее, перестать сопротивляться его смене.       Она не позволяла ему есть хлеб, вынудив добывать еду, как животное. В основном — мясо. Теплое, сочащееся свежей кровью мясо. Он отплевывался от жесткой шерсти, но прогрызал шкуры. Он даже защищал добытое от других волков.       Первый раз попавшись в капкан, он думал, что отгрызет себе лапу. Когда сил не осталось, пришёл какой-то охотник, и очень удивился, как человек ухитрился попасть в ловушку для животных. Тогда он узнал, что кровь кабана, оленя или куропатки не идёт ни в какое сравнение с человеческой.       И когда человеческое в нем отступило почти полностью, его заставили приносить добычу в дом. И сидеть за столом, и разделывать мясо приборами. Тогда голод сдавливал глотку настолько, что он начинал задыхаться.       И каждый раз, когда он страдал, ведьма была рядом. Когда он зажимал вспоротый живот внезапно рукой, а не человекоподобной лапой, и в агонии пытался зализать рану языком. Когда его заставили проглотить какую-то отраву, что «дети леса» хотели продать госпоже. Когда, в непонятном порыве, вышел к людям и попытался зайти в ближайший дом. — Тебя же не приглашали. — Чёрный кот противно тянул слова. — Ты не сможешь войти. — Ты… расскажешь ей? — Всенепременно, и с подробностями.       С какими, уточнять не нужно было. Не каждый день мужчина воет под чьей-то дверью и скребёт когтями порог. Хозяевам этого дома будет страшно увидеть свою дверь по возвращении. Люди в этой деревне ещё помнят, как выглядят волки. — Ты обращен не кровью и не плотью, но волей и словом. Конечно, можешь считать себя оборотнем, но ты будешь себе льстить, — кот появлялся из ниоткуда и исчезал в никуда, волк тоже научится этому спустя годы, — просто хозяйка считает ниже своего достоинства разъяснять тебе очевидное.       А ещё хозяйка считает ниже своего достоинства «разбрасываться по мелочам».       Перебить выползших из могил мертвецов? Раны, отравленные трупным ядом, не давали покоя месяц — месяц волк умирал и, по её воле, оставался жить. Отобрать у гоблинов древний артефакт? Ему разорвали ухо и выломали три ребра. Ухо срослось за три дня, ребра отрастали неделю.       В это время его кормили с рук.       Когда он видел, что ведьма заманивает для этих "детей леса" заплутавших проходимцев, то испытывал иррациональную обиду, и какое-то гнилое злорадство: мерзкие создания, рассчитывали на её доброту.       Но иногда, внезапно, от неё выходили невредимые, никому не обещанные и не забранные кем-то из эльфов, гоблинов или гномов. Она, будто издеваясь над ним, миловала. И даже одаривала благом.       Он уверен, что к русалке его послали для развлечения. Нырнуть на дно озера было познавательно. Особенно, когда — в добавок к почившей русалке — там ещё и пара мёртвых графов, один из которых как будто бы ему дядя. И он будто бы не против подняться к живым вместо тебя.       Когда он узнал, что ведьма превращает неугодных ей в животных, то перегрыз всех волков в округе. Противно от одной мысли о существовании таких же. Ею униженных, подчиненных и порабощенных. Или приласканных?!       Он утыкался лицом в её руки, и никогда не просил похвалы.       И ей мало его? Он страдает недостаточно? Ему нужно ещё и осознавать, что он — один из многих?       Некоторые убитые волки обращались жалкими, обрюзглыми — и голыми — людьми. Но большинство были просто животными. — Глупый-глупый волк. *** — Я триста лет служил тебе!!! — интересно, если он сломает пальцы, то остановится?       Кот смотрит на стоящего на коленях мужчину, и ему его не жалко. Совсем. *** — П-р-очь! — зашипело где-то в верхушках деревьев.       От пристального взгляда откуда-то из тьмы подкашивались ноги. Ночь вступила в свои права, и Красная шапочка боялась только одного: что придёт рассвет и она выйдет к родной деревне. Если ведьме хочется заставить её поплутать, то нет иного выхода, кроме как не останавливаться. Не оборачивайся, не сходи с тропы, не разговаривай с незнакомцами. Когда из её тени вырос силуэт чудовища, эти правила перестали действовать. — Ой, собачка? — по голосу девочки было понятно, что она толком себе не верит.       И происходящему не верит. В лесу раздавались звуки движения, вдали ухал филин, но ни одно животное не показалось ей на глаза. А здесь, внезапно, из ниоткуда, собака. С яркими, сияющими янтарём глазами.       Ей очень хотелось поверить.       И волк завилял хвостом. *** — Неси корзинку, — и в зубы животного просовывается деревянная ручка. Вверх по кустам, змеиными ленточками, ползут неизвестные ему растения. Синие свечки цветов встречаются редко, и она без малейшего сожаления срывает их и суёт в корзину. Когда сладкий аромат становится невыносимым, он невольно превращается в человека. И собирает с земли упавшие синие свечки.       Деревья склонялись к ней и жертвовали птичьи гнёзда. Осиротевшие медвежата жались к ней, как к собственной матери. Связывая собранные цветы шерстяной ниткой, она между делом гладит задремавшего у ног младшего сына какого-то там графа, или барона… Разбойники не помнят своих имён. Он приоткрывает тяжёлые после ночи охоты веки и пристально смотрит на обрамленное красной тканью лицо госпожи. Но она только улыбается, и что-то внутри подсказывает, что совсем не ему. — Вероника… хорошее имя.       Он приподымается на локтях и хочет спросить, сам не зная что. — Так называются эти цветы, — он заново присматривается к вязанке синих свечек.       Запомнил. Он запомнил язык деревьев, зверей и ветров. Он запомнил голоса некоторых птиц и рыб. Да, у рыб есть — и весьма дивный — язык.       А затем его бросают в этом лесу на десятилетие, и за это время он чувствует, что окончательно одичал. Он читал её книги, но не понимал ни слова. Из кота собеседника не могло получиться изначально. Люди? Людей он гнал тенями и путами умиравших деревьев, иногда смеялся им вслед, как сумасшедший. И изнывал от тоски. Вернись. Вернись и скажи ему, что разбойники не попадают в рай, что за давнее и давно сгнившее желание обесчестить несчастную девушку ему расплачиваться собственной бедой, что за горстку малины он отныне не может даже умереть.       «…Ведьмы не влюбляются…» — рассмеялась она в лицо кузнецу, предложившему ей сажу, пот и сталь. «Глупый волк», — говорила она, когда он вспоминал, что никого никогда не любил.       «Убивай для меня, живи для меня, заботься и никогда не покидай…» — лес разросся при новом хозяине, каждой птице в нём люди оказывали почтение. А за клятвы, кровь и медь лес поглотил междоусобную войну.       И в той резне Волк ликовал. Не можешь выбраться из леса — замани убийц в него. Не стало ни мародёров, ни разбойников, крестьяне и сюзерены предпочли окровавленный мир. Уже давно в этих местах не видели волков.       Однажды ночью заря занялась на западе — замок за горами сожжён дотла. Сердце восторженно заныло — он понял, что она, наконец, возвращается. В кроваво-красной накидке, ведя за руку дочь от сероглазого короля из-за гор.       Рыжая, как мать, до ужаса на неё похожая. И он знает её имя. — Вероника. ***       «Разве ведьмы любят?» — хотя, смутно он всё осознаёт. Если уже есть диковинная зверушка, наказанная за похотливость, то это не значит, что будут наказывать других.       Сероглазая дочь ведьмы похожа на неё, как сестра-близнец. Она капризничает и обиженно тянет «м-а-а-ам», дёргает кота за усы и теребит волчий загривок, учит язык растений и выходит замуж за местного охотника. Плетёт «собачке» венок из посеревших одуванчиков и дожидается, когда графский сын не выдержит и чихнёт. Пьёт вино жадными глотками и целует мужа долгим, дурманящим поцелуем. Гладит Волка по засаленным волосам и говорит: «Мой грозный, кровожадный чёрный Волк». А он хочет слышать эти слова от её матери. А он хочет встретить её мужа и сказать: «Отдай, моё!».       Охотник не боится бросить вызов Святой Инквизиции, охотник возвращается с допроса иссохшим и седым. Хозяйка не вмешивается, потому что любить ведьму он решил сам. Он не спрашивает, куда жена уходит в полнолуние, не говорит: «Пропади в этом проклятом лесу».       Иногда хочется пожать ему руку. Но чаще — клыками выпотрошить нутро.       Своему мужу сероглазая принцесса без королевства плетёт венок из незабудок, лечит раны и принимает на плечи медвежью шкуру. — Я думал, ведьмы не влюбляются, — напившись разбойничьей крови, мужчина сворачивается калачиком, как будто вздремнуть. — Не влюбляются, — соглашается сероглазая копия госпожи, — …я ПОЛЮБИЛА его…       Волк переворачивается на спину, укладывает голову ей на колени и смотрит прямо в глаза. Её пальцы проводят по жилистой шее. Её лицо гладит цветок василисника. Она, как и её мать, слишком желанна. Она слишком как её мать. — А меня, — голос с хрипотцой пробирает до самого сердца, — можно полюбить?       Слишком больно знать, что она — не её мать. Слишком плохо от того, что и она его не любит.       Сероглазая ведьма хочет прожить короткую жизнь с охотником. Сероглазая ведьма любит возиться с животными. Сероглазая ведьма не так цинична, как её мать. И оскорбительно наивна.       Она поняла, что сейчас умрёт. Потому что не заметила, что дочерью заменяли… её.       Ту, что придёт слишком поздно.       Он вгрызается в горло, а в следующий миг зализывает смертельную рану и воет от горя. Её ручной волк, её верный защитник, который никогда её не любил.       От боли что-то внутри — то ли, чем он был, или то, чем он давно стал — возликовало, и потребовало ещё. Потребовало захлебнуться горем, потребовало напоить им госпожу. Возрадуйтесь! Ликуйте! Он убил ведьму! Он обманул и убил ведьму! Ручное чудовище владычицы леса наконец-то смогло причинить ей боль! Жестокий хранитель её владений посмел её предать! Сердце захлёбывалось восторгом — ты заплатишь, заплатишь, бессердечная его госпожа!       Вероника была красива. Так красива, что её не портила даже смерть. Её руки раньше были теплыми, её серые глаза раньше сверкали азартом шаловливого ребёнка, её смех раньше дарил удушающий покой. Она так красиво лежала в цветах василисника, что он взял её на руки и, как когда она была ребёнком, начал с ней танцевать. Она хотела, и Волк учил её вальсу и фокстроту, и даже старым ирландским танцам. Если бы она была своей матерью! Если бы выбрала его, а не охотника!..       Её убийство — самое большое для него горе, её убийство — то, о чём он никогда не сможет пожалеть.       Три дня его раздирали терновые шипы. Три дня он проклинал себя и даже не думал молить о прощении. ***       Зловещие звуки леса замолкли.       Ночной воздух бодрил своей свежестью, почти также, как прошедшее утро после дождя. Ночной воздух сулил приключения. Ночной воздух манил неоправданным риском. — Можно тебя погладить? — «собачка» послушно подставил голову под ладонь.       Если бы он мог, то он бы сейчас улыбался. Девочка в красном шапероне его хозяйки.       Если бы он мог догадаться раньше, если бы эта идея посетила его ещё там, под дверью, до того, как он расцарапал дерево в кровь…       Девочка пахла сеном, домашней скотиной и молоком.       В этом лесу не было волков больше сотни лет. Никто не помнит, как они выглядят. Девочка обнимает животное за шею и дрожью выдаёт свой страх. Ей жутко от охватившей лес тишины. — Ты тоже один? — Да. — Проговаривается «собачка».       Девочка вздрагивает и надолго замолкает. Так надолго, что он успевает проклясть свою опрометчивость. — Собачка, а ты правда умеешь говорить?       Хвост усиленно «подметает» тропинку. Если умом она не пошла в бабушку, то завоевать её доверие будет нетрудно. — Правда. — Волк до кончиков ушей мил.       Он ни для кого так не старался. Неужто девочка не знает, что нельзя заговаривать с незнакомцами? А уж тем более, чтобы они заговаривали с тобой. — А ты… проводишь меня? — Но это же со-ба-чка.       У неё отцовские зелёные глаза, и его же нервная улыбка. У её отца была безвкусная кровь. В итоге ему становится невыносимо притворяться дворовой псиной. Когда хочется крови, в виде волка мучительно трудно прятать клыки. Хребет распрямляется, и мышцы будто благодарят. Будто он давно не обличался человеком.       При виде собаки, внезапно ставшей мужчиной, девочка очень хочет бежать. Но не может. А Волк же, в который раз пытаясь стать у-ми-ли-тель-ным, делает красивый жест рукой и хриплым голосом обещает: — Провожу.       Из-под прядей чёрных волос смотрят мистически-желтые глаза. Задорная улыбка странно схожа с оскалом. Он смеётся над ней, но, по крайней мере, даёт согласие помочь. Красная Шапочка бросается в объятья незнакомца и вцепляется в него мёртвой хваткой. Хоть и знает, что таким ни в коем случае нельзя доверять.       В груди начинает больно ныть, и Волк, похлопав по плечу, отстраняет девочку от себя. Ей так страшно, что она соглашается поверить разбойнику. Запах сена и молока говорит, что девочка жила в одной из деревень. Так пахнут любители рыть землю и косить пшеницу.       Он присаживается на одно колено. Чтоб ей было поспокойней. Если надо, он может даже снова завилять хвостом. — А куда ты идёшь? — Он старается звучать дружелюбно, хотя от злости слюна во рту пенится.       Ещё нет. Ещё рано её разрывать. В первую очередь помешает этот зачарованный шаперон, что не подпускает к ней хищных животных, и даже может защитить от стрел. Сначала нужно, чтобы колдовство утратило силу. Сначала нужно открыть дверь в её дом. — Я… к бабушке. — Одна и ночью? — Ему хочется смеяться.       Если это шутка ведьмы, то она удалась. Девочку почти жалко. Она не учила язык трав, её не оберегала мать-колдунья. Была ли вообще у неё хоть какая-то мать? Как с сиротами обходятся в деревне? Даже интересно. — Родители не волнуются? — Они… не любят меня. — Она говорит это с видом человека, давно принявшего это как должное.       Не смешите.       Волк в шутку прошит медно-рыжие волосы, ведь и сам не образец опрятности. Она удивленно моргает, совсем не оценивая жеста.  — А бабушка тебя, значит, любит?       Красная Шапочка качает головой. — Иначе зачем она оставила меня одну? — Девочка лукавит.       Её поддерживает надежда о том, что бабушка её ждёт. И его тоже. Иначе зачем ему оставлять её в живых? Хотя, пока на девочке эта накидка, ей никто не сможет причинить вред. — Как тебя зовут?       Она улыбается и по нелепому опускает взгляд. — Красная Шапочка. Все в деревне так зовут.       Вот тут он действительно удивлён. Ей лет 13, не меньше. Ей давно должны были дать имя. Или они побоялись вести в церковь ведьму? — Замечательное имя.       Может, и стоило бы здесь завилять хвостом. Девочка улыбается, а он снова играет в жеманные реверансы.  — Миледи, давайте найдем вашу бабушку! — Он позволяет Красной Шапочке взять его под руку, и ведёт дальше в ночной туман.       По неверной дороге.       Волк врёт, что где-то недавно видел старушку.       Волк врёт, что она — хорошая женщина. Красная Шапочка говорит о деревне. Одной из многих, и «проводник» расспрашивает до подробностей. О семье, о соседях, о дворовых детишках.       Шапочка говорит об улыбках без тепла, о словах без любви. Шапочка говорит, что её много раз хотели бросить, но боялись. Вдалеке рискнул ухнуть филин.       Красная Шапочка говорит, что жила без любви. Волку хочется смеяться. Бедная девочка, прожила в холодной вежливости жалкий десяток лет.       - И ни разу не обняли?       Девочка вздрагивает, как от ожога, смотрит неверяще и отчаянно. Мужчина хрипло смеётся.       По щекам Красной Шапочки текут слёзы.       И Волк осознает, что её действительно не любили. — Как же ты, как же…       Сопроводитель суетится и утирает детские слёзы шершавой ладонью.       Гладит по капюшону, как могла бы гладить её мать, утыкается носом в невозможно красную ткань. Как же это было? Смотреть, как жёны провожают мужей, как матери встречают других детей, как обнимают их перед сном, и хотеть так же. Чтобы мама целовала в щёку «на дорожку», «на удачу», чтобы любимый касался губами вместо «здравствуй». Как же ты жила, зная, что у тебя так не будет? — Не плачь, всё позади… — губы расплылись в кровожадном оскале.       Ведьма бросила собственную внучку. И зеленоглазую рыжую девчонку не научили отличать плохих от хороших.       Если бы она хоть раз до этого зашла в лес, стал бы он её учить? Захотел бы? Вероника никогда не рассказывала о ней, хотя девочка — точная их с хозяйкой копия. Вероника не оставила ему и шанса увидеться с ней. Была бы жива Вероника, он бы убил её снова.       Девочка послушно вытирает слёзки. На кусте виднеется закрывшаяся на ночь синяя свечка. — Вероника, — Волк срывает растение и протягивает ей распустившиеся синие цветочки. — Что? — скорее, о факте цветения ночью, чем о его словах. — Так растение называется, Ве-ро-ни-ка. Если правильно позвать, оно распустится даже зимой.       Красная шапочка берет цветок-свечку и перестаёт всхлипывать.       Он ведет её неверной дорогой и сдерживается, чтобы не покатиться от смеха. *** — Знаешь, мне отчего-то неспокойно, — по голосу не скажешь, что ей трудно говорить. — Ещё не поздно переиграть, если ты об этом, — кот зевнул и приоткрыл один глаз, хотя ночью положено ловить крыс. Но утром он может её уже не застать. Кто знает, может, ведьма хочет и его обмануть. — Они уберут урожай и со дня на день отправят её сюда.       Она с трудом приподнялась с постели и смерила животное не менее пристальным взглядом. К вечеру Волк перестал скрести дверь и убежал куда-то.  — Почему ты сама зовешь свою смерть?       Чёрный кот, в отличие от него, ещё сохранял надежду. Может потому, что мог считать себя ведьминым другом. — Потому что хочу, чтобы ему было как можно больней.       Женщина тянется за банкой на полке, начинает шарить в ней рукой, достаёт странного цвета ягоду и быстро заглатывает. Вены на её теле слабо мерцают, и кажется, ей стало немного лучше. — И отнимаешь у него дарованное судьбой право тебя убить? Бог накажет тебя, милая. — Богу ведомо, что права убивать мою дочь ему никто не давал.       Отдать накопленную веками силу внучке и умереть в тот же миг. Изящно. С блеском.       Сейчас поздно говорить, что она сама взрастила этого Волка. Или что внучка, возможно, захочет другой жизни. В конце концов сила — самое ценное, что можно подарить ей. Самое большое сокровище. — Я всё-таки спрошу: зачем ты тогда его привела? — Ты говорил «дома нужен мужик», или что-то около того… — И всё? Я был бы не прочь пожить в том замке… например.       Она усмехается. Неужто и вправду любила короля сожжённой страны? — Ну… ещё он был в моём вкусе.       Коты умеют закатывать глаза. И умеют, кстати, к месту. — Молодые, сильные мужчины, считающие себя безнаказанными, любознательные, — он с трудом вспоминал, чем ещё отличался тот графский младший сын от других проходимцев, — несдержанные в эмоциях, и да, самовлюбленные настолько, что не способны признать в себе любви к той, которую проклинают.       Да, в бреду Волк часто звал свою госпожу, хотя она даже не позволила ему знать, как её зовут смертные. — … я ничего не забыл?       Она тихо смеётся. Похоже, ей уже больно дышать.       И всё-таки, каким был сероглазый король? И следующий вопрос: почему всё-таки он сгорел? Кот начинает обиженно покачивать хвостом — неужто ведьме всё же милее возиться с ними?       В дверь тихонько постучали. — Здесь кто-то есть? Я поздно, но… — за дверью едва ли не плачут, — … бабушка, ты там?       Ведьма улыбается так тепло, как когда-то улыбалась своей дочери. И кот думает, что надо было попробовать поторговаться с кошачьей богиней — ведь животное может умереть за хозяина? Или на это способны только собаки, потому что их чёрный собачий бог лично провожает души умерших людей? За что им такая привилегия… — Кто это? — Хозяйка хочет быть радостной, но голос в последний момент подводит срывается на хрип. — Я… — девочка за дверью всхлипывает, — … я в красной шапочке!       Шапочка… она даже не может отличить убор от накидки. Коту ни к чему говорить, что надо было забрать её раньше. Ведьма укладывается на кровать, и с трудом говорит гостье: — Заходи, девочка. Дверь открыта.       Исцарапанный кусок дуба едва не срывает с петель.       Перекошенное лицо стоящего на пороге мужчины искажается хищным оскалом. — Попалась. ***       Медные волосы разметались на подушке, мертвенно-бледная кожа и теплые ореховые глаза, распахнутые от осознания глупейшей ошибки. Когтистая рука зажимает рот, тяжелое тело придавливает к кровати. Женщина пытается отбиваться, но Волку это — почти что ласка. Вцепившегося в лицо кота он отрывает легко и мгновенно. От встречи животного со стеной остаётся внушительное багровое пятно, и небольшая тушка ухает на пол.       Острые зубы зажимают ключицу хозяйки, начинают рвать и тут же заглатывать куски сладчайшего мяса. Как будто кто-то сможет отобрать. Как будто его смогут остановить.       Из артерии льётся пьяняще-алый нектар. Не хватает воздуха, чудовище рискует захлебнутся от восторга, крови и плоти. Моя, моя добыча!       Он замирает, поняв, что ведьма перестала сопротивляться уже давно. В распахнутый дверной поём вползал предрассветный синий свет. На её лице навсегда застыло выражение снисходительного разочарования. — Ты попалась, — говорит так, как будто просит прощение.       Будто: «Что мне ещё оставалось». Окровавленными пальцами он накрыл её губы. Те самые, цвета зачарованной малины. Он легонько касается языком. Сколько лет он хотел покрыть их поцелуем. — Три столетия, — сам отвечает себе мужчина.       Он снова целует шею, облитую сладкой кровью. Он нежно гладит сияющие медные волосы.       Он тихо и горько смеётся, уткнувшись в нежную грудь, пахнущую клёном.       Он вспоминает о девочке, которую бросил в лесу. — Знаешь, — говорит Волк похолодевшей хозяйке, — я запомнил её голос и смог тебя обмануть. А ещё она совсем на тебя не похожа, и её никто никогда не любил. А знаешь, — он отстранился от желанного тела, — это подло, бросать её на милость людей. Я же был человеком, я знаю. Она же сирота…       Начинает саднить расцарапанная котом щека. — … или ты боялась, что я и её разорву? Тогда зачем всё это? — Он снова прижимается к ней, снова вдыхает кленовый аромат, — … и ты была права. Твоё сердце не бьётся, знаешь? Конечно знаешь.       В собственной груди жутко болит. Кровь греет горло не хуже вина. — Во мне не осталось спеси. — Он берет её на руки и устраивает сидя, даже подушку поправляет. — Я уже был согласен быть… таким. Но вот как с псиной со мной нельзя, — ему хочется причесать её волосы, хочется снова её поцеловать, — … нельзя так со мной было.       Когтистая рука плавно опускается к груди, нежно протыкает кожу и вытаскивает сердце. Ещё тёплое, дурманящее сердце.       Ему хочется его поцеловать. Ему хочется его сожрать. *** — Тебе так они нравятся? — спрашивает Волк, глядя, как она снова и снова подносит синее соцветие к лицу. — Да.       Ему думается, что сейчас был бы подходящий момент её загрызть.       Он подхватывает её на руки и сворачивает с дороги. Она даже не пищит, только прижимает к себе корзинку. И зажмуривается. Волк ставит девочку посреди небольшой полянки. Ему нельзя войти в дом вместе с ней — красная накидка легко защитит от его клыков. Ему нужно, чтобы она не знала, кто её враг. — Давай нарвём для твоей бабушки цветов! — говорит Волк, широким жестом очертив всё вокруг себя. — Но сейчас же…       Мужчина заговорщицки улыбается. — А я их позову, я их всех позову!       Он зовет незабудки, маргаритки, пурпурею и медуницу, колокольчики и фиалки. И, конечно василисник и веронику. Как повезло, что сегодня светит луна. Девочка шлёпается в расцветший ковер, и смотрит на Волка так, как не смотрел никто и никогда. С восхищением и трепетом. — Можно… — она краснеет, но совсем не так, как девицы на выданье в отцовском графстве, — … можно я сплету тебе венок?       Что-то внутри забилось в щенячьем припадке. Им довольны. От него в восторге. — Можно?       Он плюхается в траву и соглашается, как будто его уговорили. — Ну давай.       Они обсуждали найденные на поляне новые — для неё — виды цветов. Волк посмеивался под нос и наконец смог запомнить её голос. Она собрала большой веночище, от которого исходил удушающе-сладкий запах. И возложила на засаленную голову так бережно, будто он тут маленькая девочка. — Спасибо. — За что? — он искренне удивлён. — За всё это, — Красная Шапочка будто забыла, что незнакомцев надо бояться, — и что разрешили Вам венок подарить.       В груди неприятно болит. Волк недолго помогает ей собирать цветы в корзину, потом резко встаёт с земли и направляется к тропинке. Не дождавшись, пока она закончит. — Сэр… — кажется, Красная Шапочка едва сдержалась, чтобы не позвать его «Собачка». — Ты тут заканчивай, а я пойду осмотрюсь, чтобы нам потом не заблудиться, — он улыбается, как будто так и будет.       В красной накидке, окруженная цветами, она очень красива. И с этим выражением христианского принятия на лице.       Красная Шапочка знает, что ей лгут. — Если я ещё не вернусь, когда ты наполнишь корзинку, то иди дальше по тропинке. Я почти уверен, что дом твоей бабушки уже близко.       Давай, отпусти его. — Сэр, хотя бы скажите, как вас зовут. — Красная Шапочка позволяет себя обманывать.       Красная Шапочка позволяет утопить себя в иллюзиях.       Вмиг он перестал быть таким добрым. Вмиг море из фальшивого сочувствия и тепла высохло до мертвецки серого песка. Вмиг стало понятно, что этот человек ей абсолютно чужой. — Я не говорю своё имя незнакомым людям. — Он снова улыбается так жутко, что хочется бежать.       Красная Шапочка долго смотрит ему вслед. Он ушел в её венке, он утешал её, и как будто даже страдал вместе с ней. Поле устлано дивными цветами, и девочка продолжает собирать их, забивая корзинку с хлебом и вином. Как будто верит, что за ней придут.       Когда она всё же решается пойти за ним и выходит на тропинку, то находит неподалёку брошенный на землю венок. Подняв его, Красная Шапочка видит вдалеке небольшой домик. Предрассветная синева явно очерчивает побелённые стены, и дитя едва ли не бежит. ***       Волк налил её крови в бокал. И в чайник. И даже в вазу для цветов. Куда её теперь деть? — Куда тебя деть? — Шёпотом спросил он у холодной ведьмы.       От запаха крови кружится голова, от её тела в своих объятьях его лихорадит. Кажется, можно пролежать с ней на полу этой тесной хибарки до конца времён.       Может, в печку запихать? — Нет, ты же будешь вся в золе…       Красная Шапочка, наверное, никогда не придёт. От запаха крови кружится голова. Что с ней будет, если она увидит тело? Бедная, никем нелюбимая девочка. Волк хрипло смеётся и гладит мёртвую ведьму по волосам. Бедная девочка. — А ведь она знала, что я ей вру… — Он поворачивает голову женщины к себе, но её глаза всё равно смотрят сквозь него. — … знала и ничего не сказала мне.       Куда-то в вечность. А может, в пустоту. Волк усмехается. Даже после смерти она не удостаивает его взглядом. Это несколько отрезвляет. Мужчина прячет доказательство преступления под кровать, как все хорошие мальчики. Оглядывает полумрак комнаты. Кровавое пятно на стене и трупик котика с входной двери незаметны, но вот разводы на полу… Можно перетащить ковёр и прикрыть их. Остается запах… что делать с запахом? Кровь в бокале, на удивление, всё так же вкусна, хоть и остыла. И пьянила не хуже вина.       Она скоро придёт. И войдёт в обитель своей бабушки, где пахнет, как у мясника… или это на вкус Волка? В банках на полке возмущенно булькали недоспиртованные сущности. Волк достал самую бодрую лягушачью консерву и прочитал привязанную бумажку. — «Принц Эш… Эл…» да ну тебя, — вышвырнутая в форточку банка звонко треснула о камень.       Сдох принц или упрыгал отсюда, Волка не волновало. Но лягушачий подал ему идею.       Открыв дверцы шкафчика, Волк достал несколько бутыльков, надписи на которых имели для него хоть какой-то понятный смысл. Вылив всё на ковёр, мужчина едва не упал наземь от удушающего запаха. Но, к счастью, ковёр не зашевелился, не воспламенился, не заговорил и вообще не предпринял никаких подозрительных действий. Если в ближайшее время у Волка не начнётся галлюцинаций, то проблему запаха можно считать успешно решенной.       Ухо различило быстрые, пока ещё достаточно далёкие, шаги.       Сердце подпрыгнуло и принялось бить чечётку. Осознание, что всё возможно, как никогда, что боль наконец утихнет и он отплатит ведьме сполна, сдавило всё внутри ужасом и предвкушением. Как когда он стоял с другой стороны двери, и не мог осознать, как он посмел на это пойти. Как его голос идеально повторял интонации девочки, как в висках стучало от осознания непродуманности плана. И как стыла кровь от понимания того, какое ужасное преступление он совершит в следующую секунду. Снова. С Вероникой осознание пришло потом. Осознание ударило громом и свело с ума.       Под дверью ведьмы осознание льдом стелилось под кожей и заставляло душу биться в агонии. Ты же любишь её. Только она тебя не любит.       Сейчас осознание душило воспоминаниями. Воспоминаниями о цветении полянки в минувшую лунную ночь. Воспоминаниями о венке из приторных запахов и восторженном взгляде зеленоглазой будущей ведьмы. Ты же оставил девочку сиротой.       Волк подумал допить кубок залпом, но не стал. Если оттуда выпьет девочка, то сложно придумать более болезненную месть. Разве заставить Шапочку плясать на бабушкиных костях. За это его забрали бы в ад живьём. Может быть, даже вместе с ней…       А кстати… куда ему деть самого себя? Дождаться, пока она снимет шаперон и, хотя бы из любопытства, отопьет из кубка — план хорош, только… Что ему всё это время делать, чтобы это не выглядело подозрительно? Спрятаться с добычей под кроватью?       Пустой дом с открытой дверью… Волк обернулся и едва не покрылся сединами. Не хватало ещё, чтобы всё рухнуло из-за распахнутой двери. Что теперь? Если она слышала хлопок, то уже не удастся притвориться, что дом пуст.       Шаги замедлились, перейдя с тропинки на каменную кладку перед домом. В дверь постучали. — Бабушка?       Спасибо, девочка, за подсказку. — Внученька, ты пришла!.. — Голос ведьмы он знал лучше своего собственного.       Ноги сами подвели к кровати, бесшумно и быстро. Он тряхнул одеяло, прикрывая пятна крови на подушках, и улёгся сам. От предвкушения развязки руки покрылись шерстью, и Волк едва ли не накрылся с головой. — Входи, дверь открыта. — Точнее, она вроде бы не заперта.       Она вошла с фонтаном из цветов в корзинке. Красная Шапочка обкорнала всё поле?       Красная Шапочка упорно его дожидалась. Она закашлялась от удушливого запаха зелий и выронила из руки сплетённый ему венок. Красная Шапочка желала верить в ложь до последнего. — Я приболела немного, поэтому не могу тебя обнять.       Красная Шапочка всё не могла унять кашель. — На столе кубок стоит, там холодный красный чай… — Не пей… — прохрипело из дальнего угла.       Кошак… таки жив ещё. Банка с чем-то, похожим на ягоды, летит точно в голову и разбивается со смачным чавкающим звуком. Солнце, хорошо, что ты ещё не взошло. — Что это?! — Красная Шапочка роняет корзинку. — Крысы болтливые… — отшучивается Волк голосом любящей бабушки, — … что ты как чужая, попей чайку.       Она подошла к столу, но не сняла этот чёртов шаперон. — Тебе из деревни вина передали, и хлеба… — Красная Шапочка взяла кубок двумя руками. — … пей-пей, не стесняйся…       Она залпом выпивает, но тут же закашливается, и утварь падает на пол… — Бабушка… — как красива кровь на детских губах, — … это что, кровь? — Ой! — подпрыгнули под одеялом, — Забыла сказать, я добавляю немного крови в чай, для здоровьица… а откуда цветочки, в это время года? — А ты не встречала здесь мужчину-колдуна?       Как она очаровательно краснеет. Ему хочется, чтобы это выражение осталось у неё и после смерти. С размазанной по щекам кровью. — Да, бегает тут один проходимец… Ты с ним встречалась? — Волк подумал, что это всё же недостоверно, и добавил, — Гнать его грязной тряпкой надо!..       Красная Шапочка снова закашлялась. — А что? — Вошёл в роль убийца. — По нему же сразу видно - проходимец! Или что там старые родственники говорят внукам. — За то он мне дорогу указал, а то я бы так и бродила...— она капризно насупилась. Прямо как мама, и теребит волосы, как бабушка. Но как же заставить её снять шаперон? — Ой! Ты же устала, как собака… — Волк едва не подавился этим словом, — … а я тебе не постелила… Ну, ложись сейчас со мной…       И в доказательство своих слов Волк зазывно поиграл уголком одеяла. — Но разве тебе не нужна помощь по хозяйству? — Подождет… ложись ко мне. Я не заразная, кстати, хи-хи… — сам себе пошутил мужчина.       Красная Шапочка послушно смеётся, и Волк не может сказать, на кого из семьи больше похож её смех. Она снимает шаперон, но Волку хочется помедлить. Хочется максимально растянуть триумф. К её платьицу прикреплена синяя свечка-соцветие Вероники — она и вправду настолько тебе дорога?       Девочка забирается под одеяло, и графский сын тут же сгребает её, как подушку. На ней закончится его заточение в этом треклятом лесу. — Бабушка, кажется, у тебя температура. — Ничего, — капкан тяжёлых рук захлопывается на спине. Осталось дотянуться до горла.       Она вздрагивает так, будто шершавые ладони её обжигают. Её рыжие волосы пахнут полевыми цветами и молоком. Её дыхание щекочет шею. Животное и человеческое в нём на секунду замерли, уступив место пониманию, что с её смертью у него ничего не останется. — Бабушка, а почему у тебя такие большие руки? Волк усмехнулся в подушку. Как будто в его жизни было хоть что-то, что стоило бы беречь. — Чтобы никогда не отпускать тебя, дитя моё. — Свой голос оглушает грубостью.       Грудную клетку пронзает болью. Словно воткнули кусок льда, словно вогнали раскалённую стрелу. Тело скрутило судорогой, лицо вытянулось в морду, когти царапнули по чужой спине, но потяжелевшие мышцы не давали возможности не то что нырнуть в тень — хотя бы встать с постели. Получилось только нелепо и невыгодно опрокинуться с бока на спину. — Бабушка, — Красная Шапочка крепко держала руку над его грудиной, — почему твои глаза светятся в темноте? Почему у тебя такие острые зубы?       Волк дёрнулся укусить её за лицо, но маленький ножик пророс глубже в тело. До лёгкого. Маленький столовый ПОСЕРЕБРЁННЫЙ ножик. — Почему у тебя такие большие уши? — девичья рука погладила за ухом.       В глазах мутнело. Ножик продолжал пускать корни. Он начинал захлёбываться кровью. — Зачем ты обманул меня, Сэр Собачка?       Хотелось кричать, но он не мог. Вены вздулись, ломало до самых кончиков пальцев. В висках стучало «стал ножом, стал серебром, прорастаю деревом, теку водой». — Веро… — Тсс… — Она залезла ладонью в рот.       Кусай, если хочешь. Хочешь, можешь даже отгрызть. Нож из цветка будет прорастать, даже если её убить. Ведь он «стал».       Ведьмы — хрупкие женщины с рыжими волосами и зелёными глазами. Не каждая ведьма такая, не каждая «такая» — ведьма. Но как он не додумался, что если ведьма рыжая и зеленоглазая, то она должна быть несоизмеримо сильна?       Посеребрённые корни тянулись от рук вглубь кровати. Красная Шапочка видит, как тяжело вздымается грудь чудовища, всё глубже вгоняя в себя нож, как чёрная шерсть растворяется, как волчья морда становится лицом. Он уже перестал пытаться зажевать ладонь — хотя она была готова покричать и даже повыть от возможной потери руки — он только старался освободить рот. Стоило одёрнуть руку, и Сэр Собачка выкашлял на бабушкины подушки своей кровушки. Янтарные глазки застлала пелена, и некоторое время они просто молчали — Красная Шапочка терпеливо ждала, когда он устанет бороться. Солнце принесло в дом немного тёплого света — последнего этой осенью.       Всё той же укушенной рукой она погладила Волка по покрытому испариной лбу. Чтобы напомнить о себе. Он попытался дернуться, но не смог. За то смог её увидеть. — Знаешь… бабушка тоже меня не любила. — Красная Шапочка проводит рукой по взмокшей шее со вздутыми от серебра венами, — Вернее, любила, но как… как, наверное, любят хорошо сделанное покрывало. Мою маму скушали волки, но ведь дочку ведьмы может скушать только особенный волк… верно, Сэр Собачка?       Красная Шапочка внимательно смотрит в его лицо и всё понимает. — Вот так я думала. А ещё я думала, почему бабушка меня не забирает? И знаешь, что я поняла? Она не может на меня смотреть. Я ведь точная её копия. Верно, ты копия их обеих. — Сэр Собачка, тот волк отнял не только мою маму, но и отнял у меня бабушку. А ещё он отнял у бабушки меня.       Мужчина с трудом повернул к ней голову. Она видела, что он ещё не понимал. — Сэр Собачка, когда тебя никто не любит, ты и сам теряешь способность любить. Корни ножа шевелились в теле, ползли по венам. Он пытался что-то прохрипеть, но из горла вырывался только сип. — Ты ведь понимаешь? — девочка говорила это с полной уверенностью, — Ты ведь поэтому её убил? А потом вынудил меня выпить её крови. Потому что ни она, ни мама тебя не любили. Бедный-бедный Сэр Собачка… Хватит. Пожалуйста. — И ты уже не мог полюбить кого бы то ни было, правда? Твою любовь просто исчерпали… — она улыбнулась, как, наверное, он улыбался, когда ведьма перестала дышать — … но не плачь, всё позади...       Сбитое дыхание ознаменовало начало лихорадки. Он даже не смел умолять. — И я похороню тебя, как человека.       Он понимает, что она лжёт