Я не нуждаюсь в спасении (нет)

Я — художник, да вот не совсем обычный, к сожалению. Я не использую карандаши и краски, а холстом мне служит мое же тело. Вы спросите, чем же я тогда рисую, если не использую обычные инструменты. Все просто. Я создаю свои «шедевры» лезвием и тлеющей сигаретой. Они оставляют болезненные, но такие нужные, просто до ужаса необходимые следы. Подобное «рисование» стало частью моей жизни давно. Я, если честно, даже не смогу вспомнить точную дату, но причину я уж точно никогда не смогу забыть. Она въелась в мой мозг так сильно, что даже сейчас, спустя много лет, воспоминания о тех событиях приносят с собой неистовое желание ранить себя, оставить очередной след, который поможет заглушить душевную боль, заменив ее на физическую. Сначала все было безобидно. Порезы на бедрах из-за оскорблений каких-то людей и из-за комплексов по поводу внешности. Конечно, двухметровая неловкая каланча мало кому может понравиться, это уж точно. Да и я был помешан на учебе, не обращал внимания на окружающих, а такое поведение не вызывает положительной реакции у сверстников. Наоборот, оно рождает у подростков агрессию и непонимание, что очень часто и выливается в травлю и издевательства. Я слишком подвержен чужому мнению, а подобное редко заканчивается чем-то хорошим. Я пытался не реагировать, не воспринимать подобное всерьез, иногда позволял себе надеть розовые очки больше, чем на секунду, но все это не работало. Оскорбления становились все более и более изощренными, а мне было все сложнее притворяться, что я в порядке, что я весь из себя такой железный и пуленепробиваемый. Разумеется, я сломался. Этого и стоило ожидать. Я пытался успокаивать свою расшатанную нервную систему и огромных жирных тараканов в моей голове обычными способами. Под обычными я имею в виду те, которые не подразумевают самоповреждение и лезвие в тонких длинных пальцах. Я пробовал дыхательную гимнастику, психологические тренинги, даже пил успокоительные… Однако все это было лишь тратой времени, денег и нервов. Проблемы остались, а моя реакция на них усилилась настолько, что мне даже хотелось просто кричать от того, насколько мне было больно. Только вот кричать-то хотелось, но не получалось. Знаете, ощущение, когда открываешь рот, чтобы сказать хоть что-то, а вместо нормального звука твоего голоса, раздается лишь жалкий хрип, а иногда и вовсе ничего? Так вот, подобное происходило со мной. Мне бы хотелось, чтобы рядом со мной был человек, с которым я мог бы поговорить о происходящем, но рядом не было абсолютно никого. Совершенно. Я был один в борьбе с собственными демонами и страхами. Я признал это, но в тот момент все же не решился оборвать свою жизнь лишь парой, казалось бы, несложных действий. В тот момент мне казалось, что я еще заслуживаю лучшего, достоин счастливой жизни. Да, каким же глупым и наивным я был парнем. Хотя, шестнадцать лет, чего еще стоило ожидать? Прервать свою жизнь я не решился, но вот взять в руки лезвие и оставлять на коже сначала тонкие, а потом уже и более глубокие порезы, у меня смелости хватило. Вначале мне, конечно, было страшно. Кому же не будет, верно? Однако после страха и боли пришло умиротворение и спокойствие, которых я не чувствовал уж очень давно. На тонких и едва ли заметных порезах на бедрах ничего не закончилось. Раны становились все глубже и глубже, а шрамы после них были очень и очень заметны. Да и одними лишь бедрами это все не ограничилось. Я начал резать ключицы, предплечья, запястья… Два раза даже пытался покончить с собой, но Поз, мой верный и лучший друг Поз, который по счастливой случайности оказался рядом в эти два раза, спас меня и даже не отправил в психушку, чему я был очень и очень благодарен. Вообще-то я не считал себя больным. Порезы для меня сначала были единственным способом успокоиться. Вот люди же пьют успокоительные, чтобы не нервничать, так и я занимаюсь чем-то похожим. По крайней мере, мне так казалось ровно до того момента, когда я первый раз разрезал так глубоко, что Позову еле удалось остановить кровь и привести меня в чувство. Вот тогда я понял, что мне определенно нужна помощь, только вот от осознания этого факта я не побежал к психологу и психиатру. Скажу больше, я даже резаться не перестал. Я просто принял, что мне нужна помощь, но я не захотел ее, и как известно, ничего и никто не сможет помочь человеку, если он сам этого не хочет. Так вот, зачем пытаться что-то изменить или улучшить, если я этого не хочу? Это же опять будет простой тратой времени, которого у меня и так нет. Тем временем, шел уже мой двадцатый год жизни на этой бренной планете. Честно, я не знал ради чего я еще здесь. Наверное, просто пытался найти смысл в том, в чем в принципе его не было, а именно в своей жизни. Я не думал, что от того, есть я или нет, что-то изменится. Просто станет на одного человека меньше, вот и все. Дима всячески пытался меня переубедить, но даже он спустя чуть ли не сотню этих бессмысленных разговоров сдался, но все равно не ушел. Он перестал переубеждать, но все равно не бросал меня. Я много раз спрашивал, почему он все еще общается со мной, хоть я вовсе не заслуживаю его. Мне казалось, что я отравляю и его жизнь. У него ведь прекрасная девушка, его родственная душа, с которой он встретился пару месяцев назад. Казалось бы, живи, радуйся и забудь про своего дружка-суицидника, но Позов по какой-то причине отказывался от этого сценария и стабильно забирал из моего дома все острые предметы и таблетки, наглотавшись которых, я мог бы сдохнуть. Правда, даже такая забота не оставляла меня без средств к созданию новых порезов. К моему счастью, Дима не знал о тайнике между шкафом и стеной, в котором было спрятано все необходимое. Все необходимое для того, чтобы и дальше загонять себя в пропасть черноты и саморазрушения. Только вот я называл это спасением и успокоением. Тот еще дурак, не правда ли? Мне определенно была нужна помощь, и я даже получил ее только не так, как рассчитывал. Точнее, так, как вообще не рассчитывал. Я даже бы отдал все, чтобы этого не происходило. Ни за что и никогда. В один из тихих вечеров, когда у меня снова возникла потребность порезаться, произошло то, что чертовски напугало меня. Я занес лезвие над кожей предплечья, сделал надрез, он начал потихоньку наливаться кровью, но как только стал чуть более заметным, чем обычная царапина от ветки, он просто исчез, как будто его здесь и не было вовсе. Я даже подумал, что у меня галлюцинации. Для того, чтобы проверить, произойдет ли подобное еще раз, я снова провел лезвием по коже, надавливая чуть глубже, рассекая кожу сильнее, чем раньше. И каково же было мое удивление, когда он снова пропадает. Я уж было думал сделать очередной порез, чтобы убедиться в том, что я не псих, и это действительно происходит, но вовремя остановился. Когда-то давно я читал о подобном. Я читал о этой магической связи родственных душ, которые могут чувствовать и забирать боль другого, даже если находятся друг от друга на большом расстоянии. От этой мысли мне стало настолько паршиво, что подобное и словами тяжело передать.Где-то сейчас есть человек, которому предназначен я. Такой никчемный человек, который только и может, что вредить самому себе и другим. А теперь еще и тому парню, что считался моей второй половинкой. Да-да, парня. Я давно осознал, кто мне нравится, что, кстати, аукнулось мне несколькими шрамами. А сейчас на его теле два пореза, которые ему не нужны были бы вовсе. Да и такие раны вряд ли можно было бы назвать случайными, так что я теперь в его глазах наверняка еще и сумасшедший. Определенно и точно. Мне нужно бы поговорить об этом с кем-нибудь, а потом уже каким-либо способом попытаться найти свою родственную душу. Хоть я и считал, что никого не заслуживаю, я все равно хотел, чтобы рядом был человек, к которому я мог бы прижаться, пропитаться его теплом и уверенностью в том, что завтрашний день будет хорошим. Именно из-за этого странного происшествия и мыслей, которые атаковали мою голову, я сейчас сижу на кухне в квартире Димы, выкуривая уже третью сигарету за последние десять минут. Позов не торопит меня с разговором, так как понимает, что из-за абы какой ерунды я бы сюда не пришел. — У меня есть соулмейт, Дим, — наконец произношу я, выдыхая дым и туша сигарету об дно стеклянной пепельницы. Позов смотрит на меня, приподняв брови, ожидая продолжения истории, потому что не совсем уверен в том, какой именно реакции я от него жду. — Я узнал об этом, когда резался. Он просто забрал боль, и раны исчезли, словно их никогда и не было. Я просто чувствую себя так ужасно, Дим. Я не хочу, чтобы это происходило. Мне нужна боль, чтобы чувствовать себя в порядке, чтобы быть хоть немного спокойным, но я не могу делать это, зная, что это ранит кого-то еще. Да и я не могу забрать от него ту боль, что передал ему сам. Это так не работает, что делает все очень и очень сложным. Я запутался, Дим. Просто запутался. Скажи мне, вот что бы ты сделал, а? — выдыхаю я, а потом смотрю в глаза друга. Тот поправляет на носу очки и говорит: — Я никогда раньше этого не говорил, думая, что можно обойтись и без этого, но если все так, как ты говоришь…- делает он паузу, а потом глубоко вдыхает, и я уже подсознательно знаю, что он хочет сказать, но все равно предпочитаю это услышать, а не додумать. — Обратись к психологу, Шаст. Если не ради себя, то ради того парня, который может пострадать из-за твоих действий. Ты же не думал, что будет, если ты сделаешь слишком глубокий разрез, а он заберет твою боль и окажется в месте, где не сможет остановить кровь. Это же и убить его может.- поясняет свои слова Поз, а потом продолжает говорить: — Тебе просто нужно попробовать. Если уж не ради себя, то ради человека, который предназначен тебе. Хуже то все равно не будет. Я лишь согласно киваю, а потом ухожу из квартиры Позова, закуривая сигарету сразу же, как только оказываюсь на улице. Его предложение, конечно, имело смысл, но я пока еще не был готов к подобному действию. Все же такие решения не за пять минут принимаются. Спустя неделю тягостных размышлений я решил, что мне все-таки стоит обратиться к психологу. В интернете я нашел анкету довольно известного в узких кругах Арсения Попова. Двадцать девять лет, а уже очень успешный психолог. Видимо, действительно может помочь людям, да и отзывы были сплошь положительными. Он отговорил девушку от суицида и помог ей найти смысл жизни. Еще кому-то он помог справиться с паническими атаками и боязнью общества. Третьего вообще вдохновил на то, чтобы стать актером, хотя в того парня вообще никто и не верил, даже он сам. В общем, много положительных комментариев и повлияло на то, что я сейчас сидел в коридоре, ожидая, пока меня пригласят. — Антон Шастун, заходите, — слышу я примерно через пять минут. Я мелкими неуверенными шагами захожу в помещение, где меня уже ждал врач. Арсений Попов. Голубоглазый брюнет в синей джинсовой рубашке, которая ему невероятно шла. — Проходи, присаживайся, Антон. Будешь чай? — спрашивает мужчина, и не дожидаясь моего ответа встает из-за стола, являя моему взгляду свои прекрасные ноги, облаченные в светлые и обтягивающие все что можно и нельзя брюки. Через несколько минут он возвращается с кружками чая и ставит одну ближе ко мне. Я осторожно беру бокал в руки и делаю глоток. Мм. Зеленый с жасмином. Прямо как я люблю. — Вот теперь можно и поговорить, — дружелюбно улыбается Арсений, и я невольно тоже растягиваю губы в улыбке. — Что привело тебя ко мне, Антон? От этого вопроса я немного съеживаюсь и стараюсь смотреть куда угодно, но не на психолога. Да уж, я думал, что будет хоть чуточку проще, но мой язык словно примерз к небу. Арсений не торопит меня с ответом, а спокойно пьет чай, смотря куда-то позади меня. Я в это время рассматриваю мужчину. Растрепанные в творческом беспорядке волосы, кольцо на указательном пальце левой руки и… стоп. Бинт на правом запястье? Может мне показалось? Однако вместо того, чтобы ответить на вопрос, который мужчина задал мне, я выпаливаю: — Что у вас с рукой? Арсений удивленно приподнимает брови, смотрит на руку, пытаясь понять, что же с ней не так, а потом понимает, что мое внимание привлек бинт на его запястье. — Ах, это, поранился осколком, — отмахивается он, но я все равно не поверил. Я ведь отмазывался точно также. Правда, думать, что этот самый крутой психолог хотел вскрыть вены абсурдно, но ведь я чуточку болен, мне все же можно. — Так вот, Антон, теперь твоя очередь отвечать, — напоминает мне психолог. Мои глаза вновь лихорадочно бегают по кабинету, а пальцы отстукивают непонятный мне самому ритм на колене. — Я режу себя и хочу перестать это делать, потому что раню другого человека, а не себя, как хотелось бы, — выпаливаю я это на одном дыхании, а потом делаю глубокий вдох, чтобы хоть немного успокоиться. Ну вот, сказал. Я молодец или же все-таки нет? — Хорошо. А почему ты это делаешь? — уточняет Арсений, и в этот раз я не устраиваю бег глазами, а просто отвечаю. — Это помогает мне успокоиться и сконцентрироваться. Вот и все. Арсений что-то чиркает в блокноте, а я рассматриваю кабинет. Тумбочка с электрическим чайником и упаковкой зеленого чая, стол психолога расположен рядом с большим окном, из которого город виден как на ладони. Двенадцатый этаж-это не шутка, да. Стены приятного лавандового цвета, да и пахло здесь именно этим растением, а еще мятой и жасмином. Так приятно и успокаивающе, что я готов был остаться здесь навсегда, лишь бы дышать этим прекрасным воздухом, наполненным лавандой, мятой, жасмином, ну, а еще чуточку чем-то, что я пока еще не мог определить. Арсений опять задает наводящие вопросы, на которые я говорю полуправду. Просто потому что все истинные причины моих поступков и порезов скрыты так далеко, что я не мог вот так просто выложить их на первой встрече. Мы разговаривали еще полчаса, а позже я ушел, договорившись о сеансе завтра. Да, я поговорил, рассказал о своих проблемах, но мне определенно не стало легче. Даже наоборот. Желание полоснуть по коже лезвием росло в геометрической прогрессии. Меня даже мысль о том, что это может не подействовать, не останавливала. Да и мысль о том, что мою боль может почувствовать тот, кому она не предназначалась, тоже не волновала меня сейчас. Прямо как в тот раз, когда я полоснул лезвием по венам на правом запястье, а потом смотрел, как довольно глубокий порез медленно исчезает, словно его здесь и вовсе не было.Хотелось найти соулмейта и сказать, чтобы он перестал делать подобное, ведь это единственное мое успокоительное, которое пока еще не перестало работать. Вот и сейчас я провожу лезвием по ключице, смотря как кожа расходится, а рана наливается кровью. Это выглядит так успокаивающе, даже завораживает. Правда, этот самый порез исчезает через минуту, словно я не брал тут никакое лезвие и не надавливал им на и без того тонкую кожу. Я злюсь и снова режу. Опять повторяется то, что и несколько минут назад. Я снова режу, но уже глубже. Сейчас мной движет не здравый смысл, а желание получить боль. Я веду себя, как наркозависимый, нуждающийся в дозе. Порез снова исчезает, и я режу снова, но уже руки. Когда-нибудь тому парню надоест спасать меня, и я получу то, в чем нуждаюсь. Порезы с рук не исчезают, и я наконец-то могу отложить лезвие и перестать ранить и себя и его. Только позже до меня доходит, что именно я сделал. Со словами о том, что я тварь, сейчас мне трудно не согласиться. Именно поэтому на следующий день мне так тяжело встречаться глазами с Арсением. Мне стыдно за самого себя. Однако стыд мне не мешает рассказать ему о том, что я сделал вчера. Я замечаю, как мужчина проводит по ключицам еще до того, как я сказал, где именно резал, и это путает меня. На секунду приходит мысль, что Арсений Сергеевич Попов может быть тем, кто предназначен мне Судьбой, но я тут же выкидываю подобное из головы. Ну нет, невозможно. — И зачем же ты снова резался, если знал, что ранишь другого человека? — задает он мне вопрос, а я даже ответа сформулировать не могу. Мне просто захотелось, звучит так по-детски, да и не является истинной причиной, поэтому я задумываюсь. — Мне было страшно. Очень страшно. Я даже не смогу назвать чего или кого конкретно я боялся, а порезы — это единственный способ успокоиться. — А потом я был зол, потому что мне мешали получить необходимую мне боль, поэтому все чуть не вышло из-под контроля, и вот сейчас, оглядываясь назад, я жалею об этом. Мне не стоило делать подобного. Мне следовало попытаться справиться по-другому. Я просто не знаю как, — заканчиваю я свою речь чуть ли не шепотом. — Знаешь, я вчера тоже был очень зол, когда почувствовал, что кожа на моей ключице изодрана в мясо, да еще и любимая футболка пропитана кровью, — недовольно говорит Арсений, и я отрываю взгляд от точки на полу, которая занимала меня около пяти минут, если не больше. — Вот вы это серьезно сейчас? — переспрашиваю я, а он со всей серьезностью отвечает, что да, все так и было. — А по поводу твоих способов контроля эмоций мы еще поговорим. Только вот учти, что если еще хоть раз лезвие в руки возьмешь и даже подумаешь о таком, то я тебя выпорю. От такого я был, мягко говоря, в шоке. — У вас нет никакого права на это, — возмущаюсь я. — Ты — мой соулмейт, и ради твоей безопасности я могу пойти и не на такое. На это мне сказать было нечего. Вот так, исчезнувший одним тихим вечером порез смог привести ко встрече с моей родственной душой. Я, конечно, не уверен, как будут развиваться наши отношения, и не захочу ли в один из таких же тихих вечеров выйти из окна, но в данный момент я был счастлив. Начиналась новая полоса моей жизни, и только я мог сделать ее белой или же черной.