Грани сновидений

Спать с Баки Барнсом — то еще удовольствие, за это Стив может поручиться. Баки, с его отчаянной дерзостью и теплыми руками, во сне теряет всякое представление о личном пространстве и вторгается в него, не соблюдая ни малейшей осторожности. *** Стив просыпается посреди ночи. Силится вырвать у окружающей темноты хоть вдох, но бронхи сжимает спазм, и воздух с огромным трудом продирается в его астматические легкие. Ладонь Баки тут же оказывается на его груди, плавными, но настойчивыми движениями гладит по кругу, успокаивает, согревает, задавая сердечный ритм. — Тише, тише, все в порядке, — его слова с легкостью распугивают ночную темноту, — ты знаешь, что делать. Вдох — через нос, выдох — через рот. В его голосе ни следа тех звонких, задиристых интонаций, таких привычных при свете дня, он звучит ласково и немного хрипло спросонья. Стив чувствует, как расслабляются мышцы, уходит острое и пронзительное давление из напряженной груди, выравнивается дыхание, подчиняясь движению руки Баки. У него грубые, немного шершавые мозоли на ладони, кончики пальцев — теплые, невесомые — задевают ключицы, на мгновение задерживаются в ложбинке у шеи, пускают волны дрожи по разгоряченной коже. — Успокойся, давай, дыши. Стив выдыхает — мучительно, с трудом, но уже чувствует, как тихий голос и размеренные движения помогают прийти в себя. Потом Баки еще долго не будет убирать руку, продолжит шептать что-то в темноте, включит лампу, и теплые отсветы запляшут на его лице. Он поможет Стиву сесть, согреет воды и сделает чай. Уйдет из комнаты, когда будет уверен, что Стив наконец-то заснул, и вернется, окруженный собственной тревогой. Стив знает, что Баки страшно боится таких ночей. Выкуривает потом полпачки дешевых дрянных сигарет, стоя в темноте улицы, возвращается, ложится рядом и обнимает. Холод проникает в комнату вместе с ним, цепляется за складки рубашки, набивается в карманы широких брюк, его волосы пахнут табаком, выдают с головой его страхи. *** Они всегда находили повод спать вместе, хотя это все равно было странно, на грани — в той опасной плоскости жизни, где уже маячат вопросы о теле и морали. *** Баки возвращается домой очень поздно. Или Стиву так только кажется, слишком уж трудно следить за временем, когда поочередно сменяют друг друга приступы ревности и тревоги, наслаиваются, превращаясь в душную злобу. Баки чертовски весело, глаза шальные и невероятно темные в тусклом свете лампы. Он ложится на диван прямо в одежде и утаскивает Стива за собой. Хочется выпроводить его за дверь, отправить проветриться, пока мозги на место не встанут. Но в этом нет никакого смысла, потому что он именно такой, его Баки, — окруженный весельем, безудержной молодостью, которой у Стива никогда не будет, парами алкоголя и чьих-то духов, настолько приторных, что и не уловишь запах его собственного одеколона. Он быстро засыпает, а Стива ждет бессонная — бездыханная — ночь, потому что Баки мучительно близко, обнимает со спины, прижимает к себе. Его правая рука оказывается почти у самого лица Стива, а левая бесстыдно ползет по животу, где от его движения уже разливается тянущее тепло. И тут же бросает в жар, и воздуха снова не хватает, потому что Баки укладывается на него без малейшего зазрения совести, сопит ему в шею, и Стив никак не может разобрать посреди этой пьяной ночи — Баки зовет его или просто бормочет имя девчонки, с которой прогулял весь вечер. *** Таких ночей у них было много. Странных, переплетенных, наполненных непростыми сновидениями. После них Стив просыпается в лучшем случае совершенно разбитым, с трудом выдавливает из себя «доброеутро», стараясь даже не смотреть Баки в глаза. Тот выглядит на удивление бодро, только на голове черти что, и тоже старательно отводит взгляд. Думает, что Стив на него злится. Потом приходят военные ночи на узкой койке. И поцелуи — совершенно отчаянные, рваные, ненасытные. А все прикосновения — особенные, выламывающие тело, ускоряющие пульс, исполненные животного страха потерять, азарта и безбашенной, невероятно глупой уверенности, что они всех перехитрили, что уж с ними-то теперь точно ничего не может случиться. Потом — ночи, полные одиночества, настолько оглушающего, что остается только исступленно выть в подушку, чтобы изгнать его из себя. Конечно же, это не помогает. *** А потом Баки возвращается. И выстраивать новую жизнь мучительно трудно, потому что рядом с ними слишком много демонов, вокруг них безумное количество острых углов, и как осмелиться подойти — решительно непонятно. *** — Где будешь спать? — Баки стоит напротив окна, курит — он теперь очень много курит, а говорит мало и резко. Пытается выдавить из себя улыбку, и лучше бы не пытался, потому что получается у него не сразу, но до боли натурально. — Без разницы. — Стив пожимает плечами. — Где сам хочешь? Баки тоже без разницы, лишь бы было безопасно, лишь бы была возможность отступить — сбежать — при первой же необходимости. Они занимают разные комнаты, конечно же. Сожители, не более того. Десять метров паркета превращаются в непреодолимую пропасть, оглянуться не успеешь, как сорвешься в нее, только попытайся приблизиться. И чтобы вновь оказаться в одной кровати, им обоим приходится постараться. Поначалу Баки бесится просто невероятно. Его мучают кошмары, Стиву это прекрасно известно. На беду им обоим, у них очень острый слух, и стоит Баки хоть на мгновение потерять контроль, дать стону отчаяния или ужаса сорваться с губ, Стив уже стоит в дверях его комнаты. — Что тебе нужно? — зло шипит Баки в сторону дверного проема. — Сделать все равно ничего не можешь. — Знаю, — кивает Стив, — но могу побыть с тобой, если хочешь. Кошмары — паршивая штука… Баки включает ночник, но свет у него не теплый. Холодный, резкий, противно размазывается по комнате, бросает темные тени на лицо, заостряет черты, грубыми штрихами выводит синяки под глазами. — А с тобой мне должно стать легче? — припечатывает Баки. Он смотрит прямо перед собой — на стену, а не на Стива, и разговаривает с ней же. — Справлюсь как-нибудь. Баки достает сигареты, курит он все-таки отчаянно много. — Правда. — Его голос становится мягче, но стали в нем все еще столько, что с легкостью можно порезаться. — Это вроде как мое жизненное пространство. И меня нервирует, когда в него вот так вторгаются, и я не хотел бы… — он не договаривает, но Стив прекрасно знает, что стоит за этим молчанием. Голову тебе проломить. Или что-то в этом роде. — Иди уже, я справлюсь. Идиотизм какой-то. Возня на пустом месте. — Я беспокоюсь. — Стив знает, что должен уйти, но заставить себя не так-то просто. — Поздновато уже. Наверное, Баки тут же жалеет о сказанном, но в этом гротескном освещении слишком трудно прочесть эмоции. Стив уходит, пытаясь в зародыше задушить обиду. Обида — детская реакция, и на все нужно время. Но он понятия не имеет, насколько хватит его выдержки, если снова услышит крик Баки. Им, к счастью, не приходится выяснять. Во сне Стива все летит к чертям, гибнут люди, а он ничем не может помочь. Когда он просыпается, Баки уже стоит рядом и на лице его читается такая тревога, что становится практически смешно. — Скажешь, что просто мимо шел? — Стив и сам слышит, как голос его, наполняясь вызовом, поднимается на пол-октавы. — Ты кричал, что мне было делать? К тому же это не одно и то же. — У Баки обжигающий взгляд, и в темноте комнаты Стив видит лишь его глаза. — Вот только не надо мне говорить, что я не могу вламываться к тебе, потому что ты сумасшедший, а ты ко мне можешь, потому что я нормальный! — Как же ты достал! — взрывается Баки, и Стив в эту самую секунду ни о чем не жалеет, потому что этот разговор обязан был состояться. — Мне вообще плевать! Хочешь — можешь хоть палатку разбить посреди моей комнаты, если тебе так спокойнее. — А тебе — нет? — Мне плевать, я же сказал. Так и получается, что это не их совместное решение, а вызов, который они бросают друг другу. Разговор длится долго и с каждой секундой все сильнее смахивает на фарс. Потому что один из них может спать на полу на матрасе, а второй — мучиться рядом на ужасной мягкой кровати, посланной им в наказание за все грехи. Но мучиться они могут и вдвоем, потому что так будет справедливо. К тому же по полу наверняка гуляют сквозняки, а это хоть и не смертельно, но точно неприятно. И Стив волен расположиться, где ему угодно, хоть с краю, хоть у стены, потому что Баки все еще плевать, он спокойно может вообще не спать, если потребуется. А если однажды так получится, что он задушит Стива во сне — так это будет только лично его, Стивова, вина. И это все просто ужасная идея с самого начала. Но только тело все помнит намного лучше, чем им кажется поначалу, и с этой ночи кошмары, конечно, притупляются, потому что они рядом, так близко, что руку протяни — и почувствуешь тепло дыхания. Какие уж тут кошмары? *** Баки спит, вытянувшись в струнку, настолько близко к стене, насколько это вообще возможно. Такая же практически стена отделяет их друг от друга и днем. Во сне Стиву кажется, что от Баки прямо-таки веет холодом, и от этого зябко, неприятно и все еще очень одиноко. И длится это ровно до того момента, пока однажды ночью Стив не просыпается от резкого удара по носу. Настолько наглого и неожиданного, что он тут же подскакивает на кровати, прижимая руку к лицу. Рядом начинает ворочаться Баки, зажигает светильник над изголовьем, смотрит встревоженно. — Что случилось? Стив мычит в ответ что-то невразумительное и не очень разборчивое. Баки пару секунд изучает собственную руку, в свете ночника металл коварно блестит, а потом поворачивается к Стиву. Синяк сойдет еще до утра. Плечи Баки начинают слегка дрожать, и лишь спустя пару мгновений Стив понимает, что тот смеется. — Я не специально, правда. Но я предупреждал, что так будет! — Ты предупреждал, что можешь однажды меня задушить во сне, но ничего не говорил про спонтанные удары по лицу! — Нужно быть ко всему готовым. Хочешь, схожу за льдом? Стив качает головой и выключает свет. Некоторое время они еще спорят в темноте, потому что она другая, в ней не так явно видны острые углы, и доходят до темы, которую при свете дня старательно избегают. Вспоминают, что Стив, в целом, тоже однажды уже душил Баки, так что если Баки попытается задушить его — они будут квиты. Шутка странная, но все-таки разряжает обстановку, и им наконец-то удается уснуть. Близко, насколько это вообще возможно. *** — Нам нужно купить нормальный матрас, — однажды утром говорит Баки, заразительно потягиваясь. Утро спокойное, наполнено ленивой неторопливостью, запахом кофе и новыми, совершенно грандиозными идеями. — Точно, — соглашается Стив, потому что в этот момент он готов согласиться с чем угодно, даже освоить модные нынче восточные практики и спать на битом стекле, лишь бы Баки было комфортно. Ночью тот неосознанно разрушил остатки стены между ними, откатился со своей стороны и прижался к Стиву. Совсем как раньше. Жизнь тому назад. Они решают поехать выбирать матрас вместе, потому что Баки считает, что так будет честно, а Стив готов предоставить ему любую возможность выбора, просто чтобы Баки испытывал это ощущение как можно чаще. И это одно из самых неудачных решений, принятых ими совместно, потому что в современном мире так не делается. — Разденьтесь и полежите немного, — настаивает девушка-консультант, и у нее в арсенале припасено достаточно аргументов. — Не мне же потом на нем спать! Стив бормочет что-то в ответ, Баки категорически отказывается раздеваться, чем приводит девушку в состояние глубокого негодования. — Это хороший матрас, на нем можно еще лет десять проспать, если вы собираетесь делать это в одежде — ваше право, но все равно нужно хотя бы полежать. Они неловко смотрят друг на друга, Стив поспешно стягивает куртку, ложится на матрас и искренне пытается оценить степень жесткости. — Ну, а вы? — Девушка вопросительно смотрит на Баки, и под суровым профессиональным взглядом он ложится рядом со Стивом, и они стараются не смотреть друг на друга, ведь и дураку ясно, что она про них подумала. Они же пришли вместе выбирать матрас. — Давайте, подвигайтесь! Попробуйте разные позы! Вы же ночью не лежите вот так… по-солдатски. Они уходят из магазина, и это сильно смахивает на бегство. В следующем они чувствуют себя гораздо более освоившимися. Баки даже скидывает куртку, решив, что под его любимой красной хенли физические особенности все равно никто не заметит. Они со Стивом по очереди укладываются на несколько кроватей, продавец в этом магазине выглядит намного менее фанатичным и с миром отпускает их, подробно рассказав про свойства кокосовой стружки и разные варианты покрытия. В третьем магазине Баки откровенно веселится, сообщает продавцу, что матрас им со «Стиви» нужен действительно качественный, потому что порой им и вовсе не удается уснуть. Продавец краснеет, и Стив надеется, что ему просто жарко. Баки уволакивает его тестировать матрасы во всех позах, попутно выясняя, что делать, если ему нравятся варианты помягче, а Стиву пожестче. В четвертом магазине им не везет. Консультант явно из сумасшедших любителей новой истории — смотрит с узнаванием и восторгом не только на Стива, но, кажется, еще и на Баки, старательно прячущего лицо в тени бейсболки. — Как думаешь, что он там набирает? — тихо спрашивает Баки, когда продавец отходит от них и начинает копаться в телефоне. — Проверяет на Википедии, — также тихо отвечает Стив. — А потом опубликует новости в твиттере. Что-нибудь про Капитана Америка. «Настолько поехавший, что выискивает себе друзей, максимально похожих на старых боевых товарищей». — Какая досада. — Баки тихо смеется и предлагает Стиву бежать. Матрас они в результате заказывают онлайн. *** Беда в том, что в какой-то момент все начинает приходить в норму. Больше долгих разговоров, больше нелепых идей, ночные страхи скрываются за пеленой тихих шуток, искренних и случайных прикосновений, задумчивых взглядов. Беда в том, что Стив уже мысленно строит их будущее, в котором все намного спокойнее, в котором они с Баки ничего друг от друга не скрывают. В котором снова есть горячие поцелуи. Стив старательно гонит эти мысли от себя. Баки имеет полное право больше никогда и никому не доверять, причины никого не любить и уж тем более не испытывать физического влечения. Он все еще ложится спать, практически вжимаясь в стену, лежит, как по стойке «смирно», засыпает, как по команде. Но потом тело его начинает вести себя раскованно, поэтому все чаще Стив просыпается от легкого прикосновения, когда Баки обнимает его во сне, от теплого дыхания, щекочущего шею. В этих движениях поначалу очень много исступленного отчаяния, как будто только так он и может верить в окружающую реальность, как будто только так Стив не исчезнет вдруг однажды прямо у него из-под носа. Они никогда не говорят об этом утром. Стив просыпается намного раньше, греется некоторое время в теплых объятиях, размышляет, что о лучшем и мечтать нельзя, и этого так мучительно мало, что хоть волком вой. И Баки странно смотрит на него по утрам, ничего не говорит, он вообще теперь мало разговаривает, только проснувшись. *** Глухая ночь, Стив лежит на спине, изучает потолок, вспоминает все свои беспокойные ночи и все ждет-ждет-ждет чего-то. Баки тихо вздыхает во сне — протяжно и грустно, практически заставляя вздрогнуть. Его не отпускают тяжелые вязкие мысли, дневные беспокойства, ветвящиеся, перетекающие в ночные тревоги. Стиву жарко, и за тяжелой тканью плотных штор виднеется прямоугольник окна, все равно слишком яркий, мешающий заснуть. Под глазами песок, между Стивом и Баки несколько сантиметров смятой простыни, совершенно непреодолимых. Но Баки снова вздыхает, ворочается во сне, меняя позу, тихо шуршит одеяло, и Стив вдруг чувствует прикосновение теплой ладони к собственной руке, очень аккуратное, практически деликатное — кожа к коже — и от этого совершенно интимное. Он замирает на секунду, чтобы только удержать мгновение, и тут же жалеет об этом. Баки почувствует, ощутит, как меняется ритм дыхания, заметит его напряжение и тут же проснется. Но этого не происходит, теплая ладонь так и остается на руке Стива, только будильник тикает на прикроватной тумбочке громко и навязчиво, ужасно раздражающе. Баки не останавливается, придвигается ближе, живой рукой обнимает поперек груди. Стив аккуратно поворачивает голову, не может разглядеть его лица, скрытого темнотой и спутанными волосами. Кровь стучит в висках. Это не первые их ночные объятия, но только сейчас его почему-то накрывает оглушающим и четким осознанием: все по-настоящему. Не будет больше ночей, наполненных пронзительным одиночеством, от которого хочется выть в подушку, потому что Баки — живой, реальный, из плоти и крови — лежит сейчас рядом с ним, обнимает во сне, прижимается, протяни руку — услышишь, как стучит сердце. И это так правильно, как будто их только для того и создали, чтобы лежать вот так, переплетя руки и ноги, исступленно искать друг друга, а оказавшись близко — стремиться к еще большей близости, хотя куда уже дальше — только под кожу, слушать дыхание, считать пульс, запутывать пальцы в непослушных прядях. Баки рядом и издевается, как обычно — трется ногой в мягкой штанине о ногу Стива, и тому становится еще жарче. Хотелось бы просто закрыть глаза и уснуть, проспать так до утра, в котором вновь проскользнет непонятная неловкость, но в этот раз он не может. Баки рядом с ним слишком настоящий, горячий, сильный даже во сне, и волосы его пропахли улицей, и хочется развернуть его на спину, разбудить грубым поцелуем, впиться в губы, глядя в изумленные глаза, почувствовать, как металлическая рука вцепляется в волосы. Баки ничем не помогает, обнимает Стива все крепче, держится за него в приступе какой-то бессознательной жадности, тихо стонет во сне, и Стив понятия не имеет, что со всем этим делать и как дотянуть до утра. Ему и жарко, и душно, и слишком трудно держать себя в руках, все тело — огромный клубок обнаженных нервов. С трудом он выныривает из объятий Баки, очень аккуратно и тихо уходит из комнаты на кухню, ни малейшего представления не имея, куда теперь деваться. Он смотрит в окно на темную улицу в жидком свете фонарей, злится на себя, потому что не может просто успокоиться, злится на Баки, который дразнит, пусть и неосознанно, и вообще на всех подряд, потому что оба они оказались в такой дурацкой ситуации. Яркий кухонный свет неприятно ослепляет, дверь скрипит как-то очень натужно, когда Баки приходит выяснить, в чем дело. — Что случилось? — У него такой знакомый хриплый спросонья голос, и в нем скользят встревоженные нотки, беспокойство прячется во взгляде. И еще он очень красивый со своими спутанными волосами, в мятой серой футболке. — Ты чего тут делаешь? И его хочется до такой степени, что Стив срывается. — Да даже если с тостером трахаюсь, твое какое дело? Баки — в нем все-таки очень много родного и до невозможности горько-знакомого — не замыкается в себе, как поступил бы еще недавно, не пожимает плечами, собираясь уходить, а отодвигает стул, садится, тянется к сигаретам, всем своим видом демонстрируя, что они не закончат этот разговор, пока во всем не разберутся. Стив не уверен, что готов разбираться и запускать шарманку «А вот раньше мы…». Он сможет успокоиться, произнести пару общих фраз (это не особенно помогает, когда речь идет о Баки, но попытаться стоит). Он правда должен благодарить каждую свою счастливую звезду за то… — А я чем хуже тостера? — Баки раскуривает сигарету, глубоко затягивается. Стив машинально смотрит в сторону несчастного прибора, и что-то щелкает в его голове. — Стив, ты нас сейчас серьезно сравниваешь? — Бак… Баки встает со стула, подходит к Стиву вплотную. У него в этот момент очень злые глаза, губы упрямо сжаты, и тугая нить напряжения до упора натянута между ними двумя — вот-вот лопнет. У Стива всегда найдутся контраргументы, уж в чем он точно силен, так это в искусстве спора. Вот только он понятия не имеет, к чему готовиться. — Знаешь, Роджерс, пора бы уже усвоить, что если тебе от меня чего-то хочется, достаточно просто сказать, — Баки впечатывает эту фразу в звенящий напряжением воздух, снова глубоко затягивается и смотрит на Стива с вызовом. Тот успевает открыть рот, как Баки вдруг грубо дергает его за ворот футболки и его губы оказываются очень-очень близко. Он выдыхает, и Стив практически задыхается, потому что не хватает кислорода, потому что язык Баки проникает в его рот, а едкий дым заполняет легкие. В глазах Баки был голод, а не злоба. Он кусает нижнюю губу Стива — жадно, проводит по ней горячим языком и снова просится внутрь, нежно, а потом настойчиво. Целует мягко, отстраняется на мгновение, кидает сигарету в раскрытое окно, потому что вся кухня уже и так в дыму, и голова кружится, и сознание плывет, когда он рывком усаживает Стива на подоконник. Стив все еще задыхается и тянет Баки к себе, целует — почти кусает — шею, вдыхает запах его кожи — теплый, только со сна, лижет ключицы, пока руки Баки забираются под его футболку, прижимают к себе, до боли, до синяков, и все равно этого безумно мало. Баки везде, все заполняет собой — объятиями, которые всегда смогут уберечь и оградить от окружающего мира, запахом, родным и практически срывающим крышу, у него все еще самые сильные руки, от его прикосновений — выламывает, и тело дрожит, и в паху становится нестерпимо горячо. Ладонь Баки оказывается на штанах Стива, сжимает там, где собирается тянущее напряжение, и Стив тут же толкается в нее бедрами. — Погоди, погоди. — Голос у Баки хриплый, синие глаза блестят. — Не торопись, пойдем. Стив понятия не имеет, как ему хватает сил на подгибающихся ногах добраться до спальни. Он укладывает Баки на кровать, и тот смотрит на него с ожиданием и нетерпением. Стив пытается понять, видел ли это выражение в его глазах раньше, будучи безнадежным дураком, или оно вспыхнуло с такой силой только сейчас. Он наклоняется к Баки, снова вдыхает запахи табака, теплой кожи, городского воздуха, запутавшегося в его волосах, снова целует его шею — очень нежно, очень неторопливо, потому что теперь все по-другому. Баки рядом с ним, только для него, ждет и хочет так же сильно, вздрагивает от прикосновений, тихо стонет и выгибается, чувствуя, как Стив аккуратно прикусывает зубами кожу, лижет рубцы шрамов на стыке с рукой. Когда он прерывается на мгновение, Баки стаскивает с него футболку и тут же снимает свою, тянет Стива к себе, и это самый жадный и собственнический жест, какой Стив только видел от него в этом веке. Но только так и можно — чтобы оказаться как можно ближе, кожей к коже, ощущать жар чужого тела как своего. Стив любуется лицом Баки в приглушенном свете, смотрит на приоткрытые влажные губы, упивается собственным нетерпением. Наклоняется и целует, проводит рукой по животу, облизывает ладонь и тянется в штаны Баки, обхватывает вставший член, срывает тихий стон с губ, вдыхает его, как вечность назад вдыхал сигаретный дым. Металлической рукой — той, которую так отчаянно прячет при свете дня, — Баки бесстыже сжимает его волосы, второй гладит по спине, пока Стив ведет языком по его груди и животу. Прерывается, чтобы стянуть с Баки штаны и белье, опускается все дальше — туда, где пульсирует жаркое напряжение. Ловит на себе взгляд — шальной, полный неудовлетворенного желания, разрешающий и просящий все и сразу. Стив улыбается, наклоняется и лижет член Баки, проводит языком по головке, пробуя на вкус, а затем обхватывает губами. Баки дергается и охает от жаркого прикосновения. Движения губ Стива — нетерпеливые, воздух вокруг искрит и плывет, возбуждение накатывает волнами, пульсирует в паху, и ткань штанов становится невероятно грубой, слишком стесняющей. Он снова облизывает языком солоноватую головку, Баки рефлекторно двигает бедрами, толкается, прося взять глубже, Стив подчиняется, плотнее смыкает губы. — Стив, — почти хрипит Баки, — я же могу… Стив понимает, он сам на грани, готов кончить без рук — слишком долгим было ожидание. Воздух наждачной бумагой скребет по коже, в паху настойчиво тянет, и так хочется избавиться от ненавистной ткани. — В тумбочке, — почти шепчет Баки, и Стиву приходится сделать над собой невероятное усилие, чтобы остановиться, слезть с кровати, дойти до прикроватной тумбочки Баки, открыть ее, и обнаружить внутри смазку вместо десятка ножей, и с полной и предельной ясностью осознать, что он все-таки идиот. Когда он возвращается к Баки, тот слегка дрожит, дышит тяжело. Лежит, широко раздвинув ноги, у него темные-темные глаза, и Стив наклоняется, чтобы поцеловать, все отдать и разделить в этом поцелуе — собственную глупость, желание и безумное одиночество. Баки стягивает с него штаны, смотрит просяще, и Стив улыбается, аккуратно проводит пальцем по его щеке, перехватывает металлическую руку, уже тянущуюся к его члену, берет в рот указательный палец и начинает сосать. Когда Баки курит, сигарету всегда держит в левой руке, поэтому она особенно терпко пахнет табаком, и как же Стиву всегда было интересно, насколько пальцы на ней чувствительны. Он перекидывает ногу через Баки, сжимает его бедра, и тот хватает его за волосы, требовательно произносит «Стив», и тянуть уже не может ни один из них. Стив отпускает его палец, открывает тюбик со смазкой, выдавливает себе на руку, нависает над Баки, левой рукой упираясь в кровать. Баки стискивает руками его ягодицы, когда палец Стива скользит в него, стонет, когда он добавляет второй. — Стив, ну давай, — хрипит, почти рычит, почувствовав в себе движение пальцев, размеренное, нежное, растягивающее мышцы. По его виску стекает капелька пота, Стив наклоняется слизнуть ее, чувствует солоноватый привкус, двигает пальцами, добавляет третий, и Баки толкается бедрами ему навстречу. — Стив, пожалуйста. — Баки извивается, крутит бедрами, насаживается все нетерпеливее. Стив вытаскивает пальцы и снова тянется за смазкой, выдавливает себе на руку, смазывает член — неторопливо, дразня, видит желание в глазах Баки, видит, что тот не может терпеть больше и секунды. Входит, чувствуя, как по телу разливается тепло, как в глазах начинает рябить. Он прижимает руки Баки к кровати, переплетает их пальцы, двигается, постепенно ускоряя темп, давая Баки время почувствовать, поймать и перенять. Левой рукой он обхватывает его член, массирует, проводит по нему вверх и вниз, смотрит в шальные глаза, видит, как волосы разметались по простыне, чувствует, как металлические пальцы сжимают его руку. Они знают ритм друг друга, они слишком сильно хотят друг друга, и Стив протяжно стонет, ощущая, как дрожь и оглушающая волна удовольствия проходят по телу, а Баки изливается ему на ладонь. *** Они лежат вместе, в такой родной ночной темноте, и Баки уже явно засыпает, уткнувшись в шею Стива, но тому, конечно же, не спится. — Бак? — зовет тихо, зная, что Баки точно услышит. — М? — лениво отзывается тот. — Тостов тебе приготовить? — Да иди ты. — Стив тихо смеется, удобнее устраиваясь в объятиях, привыкая к тяжести металлической руки на груди. — В прошлые ночи ты же не просто так… оказывался так близко? Баки от удивления даже приподнимается на локте. — Давайте же поаплодируем Стиву Роджерсу, до которого наконец-то дошло! — Он тут же укладывается обратно, устраивает голову на плече Стива. — Ну конечно, не просто так. — И потом ты решил намекнуть очевиднее? — Стив аккуратно гладит волосы Баки, чувствует, как тот устало вздыхает, и, скорее всего, закатывает глаза. — Ну, у меня еще был вариант подрочить на твое фото прямо рядом с тобой, но тебя же тогда бы удар хватил. Скорее всего. — Он заразительно зевает и снова обнимает Стива. — Ну, ладно. Ты дурак. Я в чем-то тоже не блещу. Зато мы в этом совпадаем.