И гаснет свет
30 марта 2017 г., 17:16
От беззвучности того имени Разбегаются мысли ворохом. Безнадежность любить не выменять, Если память опасней пороха. Закричать бы твоё беззвучие, Только связки хранят молчание. Мы сбегаем, но неразлучные Остаемся в своём отчаянье. Наши жизни измерить временем? Как смешно небеса придумали… Мы же меряем жизнь потерями, С перерывами на безумие. Вот бы судьбы камнями выложить, Убежать в лабиринты вечности, Вспоминая «ведь было, было же…», Но закончилось бесконечностью. Соколов Владимир (m.ART)
Ничего не происходит. Ванда открывает глаза и видит эту чертову ручку на том же месте, куда ее полчаса назад положила Наташа. У нее ничего не вышло — снова. — Я не могу! Я не знаю! У меня ничего не получается! — Интонации собственного голоса взвиваются вверх сильнее, чем ей самой хотелось бы. В кабинете Фьюри все знакомые лица. Ванда уверена, что предпочла бы их не знать. Наташа Романофф смотрит с сочувствием, жалеет бедную девочку, как и Роджерс. Старку откровенно скучно, а Бартон… Его взгляд прикован к пресловутой ручке, но выше не поднимается. Ванда не знает, смотрел ли он на нее хоть раз с того момента, как оттащил от края платформы, когда она только что потеряла брата и хотела лишь одного: отправиться вслед за ним. Ванда и сейчас хочет этого. Пьетро погиб, и от нее как будто половину оторвали. Половину тела, души. Половину сердца. И рана не заживает, кровоточит. Боль сжирает изнутри. Их всегда было двое. Они всегда выживали вместе. А теперь его нет. Что ей делать? Ей так хотелось бы оказаться где угодно, только бы подальше от штаба «Щ.И.Т.а» и внимательного взгляда Ника Фьюри. — Попробуй еще раз, — Капитан-мать-его-Америка говорит так мягко, словно боится, что она рассыплется на кусочки от звуков его голоса. Не рассыплется. Не может рассыпаться то, что уже превратилось в прах. В ее семье, точнее в том, что от нее осталось, лидером всегда был Пьетро. Без него Ванда не чувствует себя кем-то, не ощущает живой. Иногда ей даже кажется, что сердце не бьется, — тогда она прислушивается к себе и с разочарованием улавливает размеренный стук. — Я больше не могу! Мои способности, они не работают! Почему вам просто не оставить меня в покое? — Ванда не хотела кричать, правда, не хотела. И слез в глазах не хотела, но щиплет так противно. Какая же она жалкая. Поломанная, ненужная вещь. — У тебя получится, просто сосредоточься, — Роджерс даже не уговаривает, скорее, утешает, и это ввергает в полное отчаяние. — Я же сказала, что не могу! Слезы уже катятся по щекам. Сколько еще нужно повторить это им? Ванда вскидывает руку, и вдруг красный свет вырывается из раскрытой ладони, сметая со стола не только ручку, но и все остальное. Бумаги Фьюри ураганом рассыпаются по полу, кружка падает и разбивается, даже тяжелое пресс-папье летит в сторону, едва не приземлившись на ногу Капитана. Ее сила не ушла, не впала в спячку — она неконтролируемая. Следует за эмоциями, уничтожающими Ванду изнутри. Это пугает. Она смотрит на Мстителей — их мысли схожи и слишком очевидны. Не в силах больше выносить всего этого, Ванда бросается к двери, но вдруг крепкая хватка за руку чуть выше локтя останавливает. Обернувшись, Алая Ведьма почти сталкивается с Клинтом Бартоном. В светлых глазах застыло раздражение. — Идем со мной! — За спиной Бартона его друзья удивленно переглядываются, но Ванда не успевает поразмыслить над этим: ее уже тащат по коридору на глазах у всех сотрудников, попадающихся на пути. Бартон буквально швыряет ее в светлую комнату, и железная дверь за ним со стуком захлопывается. Ванда едва не теряет равновесие, но удерживается на ногах и оглядывается по сторонам: перед ней настил с матами, а чуть дальше турники и тренажеры. Соколиный глаз приволок ее в спортзал. Что ему от нее нужно? Что им всем от нее нужно? Способностей считай нет, для команды Мстителей она бесполезна. Она хочет лишь оказаться с братом, со всей семьей… Бартон наступает, и Ванда вынуждена сделать шаг назад. Едва не зацепившись о мат, о котором уже успела забыть, она наступает на мягкую почву. Даже без своего лука Бартон выглядит устрашающе: безрукавка подчеркивает внушительные бугристые мышцы рук, а его взгляд — взгляд сокола, наметившего себе добычу. Бартон толкает ее в плечо, и Ванда неуклюже падает на маты. — Вставай! — приказывает он, нависая над ней, как хищник над червяком. — Что ты делаешь? — Ванда, вставай! — Зачем ты остановил меня? Я хотела прыгнуть, понимаешь? Действительно хотела! Без Пьетро меня нет… — Ванда осекается, потому что Бартон наклоняется к ней; она съеживается, ожидая удара, но этого не происходит. Он рывком поднимает ее на ноги. — Сейчас я снова тебя ударю, но ты должна поставить блок, не позволить мне тебя коснуться и устоять на ногах. Поняла? — Голос, похожий на раскаты грома, рассекает воздух. Вместо ответа Ванда упрямо поджимает губы. «Почему ты просто не оставишь меня в покое?!» Она снова падает на маты — Клинт снова заставляет подняться, дергая за руку. И третий раз, и пятый… Он срывается, велит защищаться, а она упрямо продолжает поступать наоборот. Так происходит, пока вдруг внутри нее что-то не меняется. Как будто срывают колпачок. Ванда встречает выброшенную руку Клинта и отбивается, когда он заносит снова и снова. Она сама бросается в наступление, вперед — на него, пытаясь обрушить на крепкое тело жалкие удары. Ванда не умеет драться, как Наташа Романофф — с таким красивым мастерством. Она пускает в ход ногти, колени — Бартон заходится в ругательствах — дерется как уличная кошка. Но она ведь такая и есть. Наконец ей удается повалить Бартона на пол. Ванда обрушивает на него град ударов маленьких кулаков, оседлав его бедра, когда вдруг понимает, что Бартон давно уже перестал защищаться. Она останавливается в замешательстве, и Клинт пользуется этой паузой — опрокидывает на спину, вдавливая в маты своим телом, ловит ее руки и держит над головой, придавив к полу одной ладонью. Ванда полностью обездвижена, но даже не замечает этого — она окутана, заворожена силой, мощью, исходящей от Клинта и волнами накрывающей ее. Ей жарко и трудно дышать, дыхание сбилось. Ванда смотрит в глаза — подмечая, что голубые, — и вырываться не хочется. — Ванда… — Голос Бартона вдруг звучит низко, хрипло. Его губы совсем близко к ее лицу, и на долю секунды Ванде кажется, что он ее сейчас поцелует. Сердце бьется так гулко в грудной клетке. Ее собственные губы пересохли, и Ванда торопливо проводит по ним языком под пристальным взглядом Бартона, кажется, забывшего, что хотел сказать. Она не хочет его слушать. Она не может отвести взора от его рта, с трудом заставляет себя посмотреть в его глаза. Желание узнать вкус этих губ вдруг с такой силой пронзает ее, что сбивается дыхание. — Ванда, — повторяет Бартон, и его голос так приятно ласкает слух, что хочется застонать от желания и от отчаяния. — Когда гаснет свет и кажется, что ты блуждаешь в темноте, нужно найти в себе силы зажечь его снова. Твой брат хотел бы этого. — Клинт поднимается на ноги, и со свободой наступает отрезвляющая прохлада. — Завтра в восемь утра встретимся здесь же. Буду учить тебя драться по-нормальному. И еще одна выходка с коленом тебе даром не пройдет, так что этот прием оставь для кого-то другого. — Ванда не видит лица Клинта, но по интонации чувствует, что он улыбается. Неделю назад, когда платформа поднималась ввысь от разрушающегося города, а она, Ванда, хотела спрыгнуть, Бартон остановил ее и сказал то же самое: «Когда гаснет свет, зажги его снова». Отчего-то он решил ее спасать. Клинт не торопит, а Ванда глядит на потолок, откинув голову на мат. Только сейчас она замечает, что потолок стеклянный, а за ним — голубое-голубое небо. Завтра Ванда придет на тренировку. И послезавтра. Будет приходить снова и снова, пока не научится всему, что умеет Бартон. Упорства ей не занимать. А свет… Чтобы увидеть свет, ей достаточно взглянуть в его глаза.
